Я ХОТЕЛА СТАТЬ ПСИХИАТРОМ

Интервью с Элеонорой Лазаревной Шрайбер


9 ноября 2004 года умерла Элеонора Лазаревна Шрайбер - видный ученый-филолог, специалист по французской литературе. Она родилась в 1918 г. в Александрии - маленьком городке на Украине, недалеко от Елизаветграда. Отец - врач, мать - выпускница высших юридических курсов. В Петербург семья перебралась в 1922 году.

Э. Л. Шрайбер - поклонница творчества Жоржа Сименона, исследователь его творчества, автор книги "Жорж Сименон. Жизнь и творчество", составитель многих его русских изданий, переводчик, член Союза писателей Санкт-Петербурга. Мы предлагаем вниманию читателей ранее не публиковавшееся интервью с Элеонорой Лазаревной, взятое у нее корреспондентом журнала "Пчела" Татьяной Матыциной в 2000 году.


"Пчела": Как получилось, что вы стали филологом?
Э. Ш.: В юности я хотела стать психиатром. Меня интересовало, насколько человек свободен в своих поступках: вопросы вменяемости, ответственности. Один из племянников моего отца, психиатр, учившийся у Бехтерева, несколько раз провел меня в лечебницу на Пряжке. Я видела камеры, людей в смирительных рубашках… Я поняла, как это страшно. Поняла, что у нас вместо лечения больных занимаются их изоляцией в психушках. Психоанализ, о котором и говорить даже было невозможно, считался буржуазной лженаукой… И тогда я решила, что буду заниматься литературой, тоже, по существу, человековедением.
"Пчела": А почему вы выбрали именно французскую литературу?
Э. Ш.: Да. В одной квартире с моим двоюродным братом, про которого я уже говорила, психиатром, жила старушка-француженка. Она приехала в Петербург до революции в качестве гувернантки, и так сложились обстоятельства - революция, война и прочее, - что она осталась здесь. Она была прихожанкой католического храма на Ковенском. Мои родные очень ее любили. И эта мадам Сюшаль, так ее звали, стала заниматься со мной французским языком. Она мне очень много дала. Детские французские песенки, сказки! И главное, я полюбила французскую литературу.
"Пчела": А не расценивалось ли знание французского языка как элемент буржуазного прошлого?
Э. Ш.: Вы имеете в виду, что ко мне относились как к буржуйке? Нет. Ко мне и так относились особым образом, но совсем по другой причине - еврейка. А французский язык был только, как говорится, дополнительным гарниром. В 1935 году я поступила в ЛИФЛИ, который позже стал филологическим факультетом университета, в 1940 году с отличием окончила университет и была оставлена в аспирантуре на кафедре зарубежной литературы. Тогда еще национальность не имела того значения, которое она приобрела потом.
"Пчела": Во время войны ваша семья находилась в блокадном Ленинграде?
Э. Ш.: Отец ни за что не хотел уезжать, хотя ему предлагали. Мать из-за него тоже никуда не поехала. Еще с нами жила бабушка, но она умерла еще до того, как я уехала. А я с университетом через Ладогу эвакуировалась в Саратов... Это было в марте 1942 года. Уже в Саратове я узнала, что и отец, и мать умерли от дистрофии -7 и 10 апреля. Где они похоронены, я не знаю.
"Пчела": Как вы жили в Саратове?
Э. Ш.: Материально мы жили в ужасных условиях. Причем, если в Петербурге умирали с голоду от отсутствия продуктов, то в Саратове рынок ломился от продуктов, но - по бешеным ценам. Там на базаре я видела, как деньги лежали прямо в мешках. И видела там знаменитого Головатого (руководителя колхоза, в свое время прославившегося тем, что он за свои деньги купил самолет для армии), торговавшего медом. 100 рублей тогда стоила крохотная капелька меда. Я себе не могла этого позволить. Ведь я с собой ничего не взяла из-за дистрофии, и уехала из Ленинграда с маленьким рюкзаком, где было только самое необходимое.
Но духовная жизнь университета в Саратове была необыкновенной! Об этом писать и писать! По сути, это были мои вторые университеты. В комнате декана филологического факультета Александра Павловича Рифтина (друга моих родителей) по вечерам собирался цвет профессуры. Это были блестящие люди! Эйхенбаум, Бялый, братья Гуковские... Они собирались, беседовали, а я сидела в углу и слушала…Это было пиршество ума, кладезь самых различных знаний, такое блестящее остроумие! Все это мне дало даже больше, чем богатейшие пять лет университета с прекраснейшими преподавателями.
В октябре 1943 года в гостинице "Россия", где мы жили, состоялась моя защита диссертации о раннем творчестве Гюстава Флобера, и я стала кандидатом филологических наук. Я должна была остаться при университете, но в это время из министерства высшего образования пришла телеграмма, что в Тульском педагогическом институте не могут выпустить студентов, потому что все преподаватели, будучи мужчинами, находятся на фронте. Поэтому приказ министра - немедленно откомандировать имярек такую-то, защитившую кандидатскую, в Тулу на заведование кафедрой.
"Пчела": А что было потом?
Э. Ш.:После Тулы, уже после войны, я попала в Петрозаводск. Там, помимо лекций в университете, меня пригласили читать курс лекций в министерство иностранных дел Карело-Финской республики. Моими слушателями были люди, которых готовили к работе за границей в соответствующих структурах. Между прочим, там я познакомилась с Андроповым. Он посещал мои лекции, и у нас с ним однажды состоялся разговор о двух правдах о Франции: той, которая предназначалась обычному советскому контингенту - студентам, и читалась в соответствующем духе, и другой, - для спецконтингента.
"Пчела": Как получилось, что вы заинтересовались творчеством Сименона?
Э. Ш.: До Сименона я занималась детской французской литературой. И все мои связи с Францией шли по этой линии. Кстати, мне еще повезло - в начале 60-х стало немножко полегче с иностранцами. При Хрущеве приезжали и Симона Синьоре, и Ив Монтан, и писатель Пьер Гамарра. Правда, с поездками во Францию дела обстояли по-прежнему безрадостно. Меня семь раз приглашали во Францию, оформляли, и все кончалось на Москве...
Как-то в 60-х в университет, в порядке обмена, приехал преподаватель-француз. И вот этот месье Оливье появился у нас. На первое свое занятие он принес, по-моему, Гюго, но мы ему вежливо сказали, что все это уже неплохо знаем, что нам нужна современная литература. Тогда он меня спросил, знаю ли я что-нибудь о Жорже Сименоне. И он дал мне прочесть несколько романов Сименона. Я заболела ими... Меня они захватили еще и потому, что я сразу почувствовала влияние великой русской литературы. Во-первых, проблема "маленького человека": Гоголь, Чехов, Достоевский, Толстой. Во-вторых, стремление к оценке пройденного жизненного пути... Но - переводы Сименона!.. Это был ужас! Считалось, что его очень просто переводить. У него очень простой, очень динамичный язык. Но на самом деле переводить Сименона страшно тяжело. Вот в тридцатитомном собрании, где поработали асы советской русской переводческой школы, там Сименон заблистал настоящим своим блеском. А до этого была халтура... Переводчик не должен быть предателем. Переводчик - это alter ego писателя.
"Пчела": Где же вам, как исследователю, удавалось в те годы находить информацию о Сименоне?
Э. Ш.: Поскольку у меня во Франции уже были друзья по детской французской литературе, то с их помощью я заочно познакомилась и стала переписываться сначала с исследователями творчества Сименона, а потом и с ним самим. Это оказался человек удивительной проницательности, простоты и мудрости. Кроме меня, Сименоном в Ленинграде в то время заинтересовались два очень крупных ученых-юриста- Николай Алексеев, заведующий кафедрой уголовного процесса на юридическом факультете университета, и ныне покойный Виктор Евгеньевич Балахонов. На кафедре уголовного процесса даже впоследствии защищали диссертации по Сименону.
В 1967 году вышел однотомник Сименона, в котором было два романа из цикла Мегрэ и два его так называемых трудных романа. Был 1967 год, период оттепели. И видимо, нужно было из политических целей издать Сименона, которого раньше не издавали, чтобы показать нечто зарубежное, современное. И вот вышла эта книга. А дальше начался очередной погром буржуазных детективов, полицейских романов и т. д. "Литературная газета" опубликовала совершенно разгромную статью о буржуазных полицейских детективах, где фигурировала и эта книга Сименона. А ведь статьи в "Литературной газете" тогда, по существу, являлись руководством к действию для тех, кто руководил литературным процессом. Именно поэтому, когда я пришла в журнал "Звезда" и предложила роман Сименона, то мой коллега, с которым я училась вместе и который был одним из редакторов, мне сказал: "Нора, ты нам бы еще Поля де Кока принесла!". Ну, вы-то, наверное, не знаете, но в то время Поль де Кок был этакий жупел, синоним сугубо буржуазной легкомысленной, эротической литературы.
"Пчела": Я слышала о том, что в советское время запрещали французские романы. С чем это было связано?
Э. Ш.: Гладковский роман "Цемент" вы читали? А знаменитый рассказ Пантелеймона Романова "Без черемухи"? Наверное, тоже о нем ничего не слышали. Но ведь это целая эпоха! Когда большевики пришли к власти, неся с собой отрицание нравствeнных и семейных уз, объявив их мещанством, буржуазностью, пошлостью, они провозгласили свободную любовь, которая по сути сводилась только к свободе в постели. Ее глашатай Коллонтай выступила со своей теорией "стакана воды": половая связь так же необходима, как выпить стакан воды, ни эмоций, ни переживаний. Тотальное отрицание: чувств, которые считались идеализмом, образа жизни, соблюдения семейных устоев. С этого все и началось... А кто возглавил культуру?! Захватившие власть неграмотные люди, которые к тому же беспрерывно с кем-то боролись. Боролись с генетикой, космополитизмом...
"Пчела": Детской литературы это тоже касалось?
Э. Ш.: Конечно! Боже мой, как травили Чуковского! Ведь "Муха-цокотуха" его чуть в гроб не свела. Советскому ребенку не надо муху-цокотуху, крокодила и прочее. Это извращенная реальность. Ребенку нужно знать, как молотком стучать по гвоздю. А если он будет читать английские сказки, то он вырастет идеалистом, а не материалистом и строителем коммунизма. А сколько Маршака травили?! А Хармс, изумительный поэт, которого замучили?! А что делали, например, с такой прекрасной детской писательницей, как Лидия Чарская?! А прелестная, любимая моя детская книжка Бернетт "Маленький лорд Фаунтлерой"?!
"Пчела": Скажите, пожалуйста, что вас сейчас занимает больше всего?
Э. Ш.: В 2003 году будет столетие со дня рождения Сименона. Доживу ли я?! Вряд ли, но я хочу, чтобы составленная мною программа подготовки к его юбилею была запущена. Чтобы все необходимое было сделано заранее. Ведь такие вещи делаются загодя. И я должна торопиться, потому что в марте мне уже будет 82 года. И я бы очень хотела успеть рассказать обо всем: о том, как я работала с Сименоном, обо всех перипетиях борьбы за него в тысячах инстанциях, о мистике нашей с ним встречи…



Пчела #46 (октябрь-декабрь 2004)





 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"