НАДПИСЬ КАК ДИСКУРС

Николай Голь


Надпись - жанр древний и весьма почтенный. Он возник еще в Древнем Египте и Ассиро-Вавилонии, был распространен в Персии, Греции "и др.", как сообщают справочники. Надписи высекались на стенах, надгробных плитах, скалах. В ходе развития общества жанр несколько опростился и стал общедоступным. Но односложные надписи на заборах не станут предметом нашего пристального внимания. Мы обратимся к более развернутым произведениям этой литературной формы - не пустого любопытства ради, а в надежде осознать дискурс, выраженный вышеуказанными текстами.

Дискурс - понятие относительно новое. Весьма ныне употребительное, оно понимается (или не понимается) употребляющими его по-разному. Нам же ближе всего определение, данное А.К.Жолковским, понимающим дискурс как "воплощенные в речи мироощущение и жизненную позицию". Из него мы и будем исходить. Надпись, как образчик письменной речи, может сказать о мироощущении и жизненной позиции многое.

К примеру, в международном аэропорту "Пулково-2" внимание ждущих отлета привлекает яркая непререкаемая надпись: "Колющие и режущие предметы паковать в багаж!" Понятное дело: в ручной клади всякие там ножи для разрезания картона могут, как выяснилось в новейшее время, принести неисчислимые бедствия. Об этом, разумеется, должны быть осведомлены не только россияне, но и представители других государств. Поэтому стараниями соответствующих служб надпись переведена (пусть и не совсем ловко) на английский. Как ни удивительно, на этом, славящемся своей краткостью языке, она оказалась несколько длиннее. В обратном переводе на русский фраза звучала бы так: "Упаковывайте колющие и режущие предметы в багаж, пожалуйста". Всего-то одно лишнее слово - а какой вырисовывается дискурс! По-русски "выражение, употребляемое в качестве вежливого обращения", не понадобилось. Оно и понятно. Может быть, "пожалуйста" могло бы даже повредить делу. Потому что по-русски слово это намекает на необязательность, на некоторую свободу выбора.

- Сделай то-то и то-то, пожалуйста.

- Ах, пожалуйста? Так я, пожалуй, не сделаю.

Вот тебе и пожалуйста!

Нам подавай информацию, а всякие цирлихи-манирлихи оставим тонкокожим иноземцам. Не тот у нас национальный характер.

Кстати, о национальном. В здании "студенческой" Публички, что на Фонтанке, появилась новая достопримечательность: выставка портретов. Написаны они в парадном стиле - но не в давнем благородном, а болезненно смахивающим на тот, который был рекомендован при изображении членов политбюро. Все регалии на месте, губы поджаты, общая неопределенная углубленность ни во что. К чему же эти портреты? Надпись гласит: "Национальная портретная галерея авторов научных открытий". Национальная - то есть распространяющаяся на государство в целом, демонстрирующая то или иное явление в общегосударственном масштабе? Вряд ли. Портретов всего 48 - это на все-то государство! Что за самоуничижение! Что за мироощущение и жизненная позиция! Неужто из всех наших многочисленных академиков только сорок восемь совершили открытия? (А автор среди этих сорока восьми встретил только семь знакомых фамилий - ну, так он не очень-то разбирается в науке).

К тому же среди представленных в галерее лиц есть и имеющие к научной деятельности лишь опосредованное отношение. Вот седовласый благородный облик. Надпись на медной табличке: Д.А.Гранин. Какое же научное открытие совершил известный писатель? Доказал, что, оставаясь либералом и демократом, можно безбедно и благополучно существовать при любой общественной формации, воплощая в речи мироощущение и жизненную позицию, являя граду и миру неизменный свой дискурс - и ничуть не погрешить при этом против искренности? Действительно, открытие не из заурядных.

И все-таки - почему галерея национальная? Не потому ли, что представляет научный потенциал лишь одного из народов, населяющих нашу многонациональную страну? По унифицированным изображениям определенный вывод сделать невозможно, но надписи вопиют: нет, это неверное предположение - фамилии, имена и отчества самые разные.

Так почему же? Ответ один: по принадлежности. Раз библиотека - Российская национальная, то и галерея в ней национальная. И национальная столовая. И гардероб. И курилка - национальная, какая же еще? Так раньше, когда страна была великой, все в ней было великое: и революция, и почин, и война.

Итак, с надписью в Публичке мы разобрались. А вот небольшая история о настенной надписи на Казначейской улице. Известно, что в древние времена произведения этого жанра подвергались порой безжалостному уничтожению. Но обычно не целиком - начисто вырубались наиболее одиозные для тогдашнего истеблишмента слова, кое-что оставалось. Потому что, повторимся, надпись - это дискурс.

Так вот что случилось на Казначейской. В один прекрасный день на одном из домов появились неведомо кем выведенные большие яркие буквы: "Убей демократа!" Через некоторое время надпись укоротилось. Чья-то демократическая рука стерла второе слово. На первое не стала тратиться. Призыв к убийству остался. Получается, что убить демократа - идея омерзительная, а так, вообще убить - дело вполне невинное. Только не надо думать, что такой дискурс - веяние нынешних ветров. Те, кого в России называли либералами, всегда были склонны к подобному взгляду на вещи. Вспомнить хоть отклик так уважаемого нынче либерал-либераловича Витте на убийство эсерами петербургского генерал-губернатора Лауница: "Раз эта партия считает, что только убийством подобных лиц можно достигнуть государственного устройства, более соответствующего гуманным началам, то довольно естественно, что они убили Лауница". Дескать, вообще-то убивать нельзя, но Лауница - в принципе, можно.

Позиция довольно двусмысленная. Такой двусмысленности пруд пруди. И, как видим, проблема возникла отнюдь не сегодня. Не будем уж говорить о классическом "Казнить нельзя помиловать". Это когда еще было! А лет пятнадцать назад видел я собственным глазами праздничный плакат: "Привет защитникам города Пскова от немецко-фашистских захватчиков!" Теперь, когда идеи исторического примирения приобрели всеобщее признание, он бы не вызвал ни малейшего удивления.

Годы проходят, надписи меняются, а двусмысленность остается. Обеспокоенные неискоренимым мздоимством и подкупностью чиновничества, власти всех ветвей и уровней пишут на своих знаменах: "Коррупция у нас не пройдет!" Мы вправе с пониманием кивнуть: действительно, коррупция - чрезвычайно серьезная болезнь и, конечно, сама собой она не пройдет; даже простуда, если ее толком не лечить, не пройдет.

И еще о болезнях. Премьер Михаил Касьянов говорит: "Пора довести запущенные реформы до конца". Запущенные - как? Как мотор или как, скажем, сифилис? От ответа на этот вопрос зависит и то, до какого конца их собираются довести.

Но это уже не надпись, это устная речь, совсем другое дело.


Пчела #38 (апрель-июнь 2002)


 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"