ЖИВОТНЫЕ В ПРОСТРАНСТВЕ "ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА"

Алексей Оскольский


Мы в городе не одни: рядом с нами обитают животные, которые не менее разнообразны, чем жители тропического леса. На одном квадратном километре территории здесь можно найти и полярного медведя, и южноамериканскую морскую свинку, и местную серую ворону, и карликового пуделя, который вообще не встречается в дикой природе. Сочетание видов крайне причудливое и абсолютно немыслимое в естественных условиях - но вместе с тем довольно стабильное.

Если мы посмотрим на город с позиций синэкологии, то увидим сообщество видов живых существ (так называемый урбаноценоз), среди которых вид Homo sapiens особо выделяется своей мощной средообразующей ролью. Чтобы понять специфику урбаноценоза, попробуем сравнить отношения между видами в нём (делая упор на вид Homo sapiens) и в природных сообществах (биоценозах).

Первое, что бросается в глаза: в городе практически полностью отсутствуют как опасные для Homo sapiens хищники, так и его жертвы (скажем, кролики, коровы или куры), что в естественном сообществе было бы невозможно. И хищники, и жертвы остались за пределами города, в сельской местности. Конечно, в зоопарке или цирке можно встретить львов и медведей - однако они уже не функционируют как хищники по отношению к Homo sapiens. Скорее, их следует отнести к жертвам - но только не в биологическом значении этого слова, поскольку они не служат человеку пищей или иным ресурсом, необходимым для его выживания.

Далее, в урбаноценозе наше внимание привлекают древние симбионты (сожители на взаимовыгодных условиях) Homo sapiens, такие как собаки, кошки и лошади. Они, однако, "меняют профессию": если их традиционные функции (охрана жилища, помощь на охоте, истребление грызунов, т.д.) и сохраняются, то явно утрачивают свое решающее значение для выживания человека. Подавляющее большинство кошек и собак стали домашними баловнями; симбиоз с ними сохранился, но перестал быть чисто биологическим явлением.

В урбаноценозе видное место занимают конкуренты (грызуны, мучные жуки, моль) и паразиты (постельные клопы, вши, комары, ленточные черви и т.д.) человека, но их состав заметно меняется по сравнению с естественными сообществами. Очень разнобразны в городе комменсалы Homo sapiens ("приживалы", безразличные для данного вида, но извлекающие пользу от сожительства с ним). Таковы, например, пауки, уховертки или плодовые мушки, обитающие в наших домах, или городские птицы: воробьи, вороны, чайки, кряквы и многие другие. Комменсалам, правда, не всегда удаётся сохранять нейтралитет - в некоторых ситуациях они могут приносить и вред (птицы могут переносить болезни или попадать в моторы самолетов).

Итак, из урбаноценоза исключено большинство экологических связей Homo sapiens с его естественными хищниками, жертвами и симбионтами при частичном сохранении конкурентов, паразитов и комменсалов. Это понятно, если учесть, что город возник как поселение людей, занятых торговлей и ремеслами, то есть искусственным обращением с природными телами, оторванными от породившей их почвы. Охота, защита от опасных зверей, разведение скота - все это осталось за городской чертой. Зато в городе у животных появляются новые роли; по отношению к ним человек выступает не столько как биологическое, сколько как социо-культурное существо. Какие же ниши занимают животные в этом новом и столь необычном местообитании?

Город - это пространство жесткого социального контроля; он существует, лишь пока в нём действуют силовые механизмы поддержания общего порядка и ритма жизни. Такой порядок регламентируется множеством писанных, а большей частью неписанных, но привычных и незаметных установлений ("не переходи улицу на красный свет", "не влезай - убьёт", "после 23 часов незнакомым людям лучше не звонить " и т.д.), которые безразличны к моей или чьей-то ещё персоне. Если я нарушаю эти предписания - то рискую столкнуться с некоторой безлично-враждебной силой (будь то мчащийся автомобиль, электрический ток или несостоявшийся разговор), а за последствия буду пенять только на самого себя.

Специфику городской среды, таким образом, определяет проницаемое для взгляда (усиленного средствами связи и электронными медиа) пространство "общественного порядка", в котором действуют универсальные безличные нормы. В таком публичном пространстве можно работать, функционировать, отправляя социальные роли - но в нем нельзя обитать, причем не только людям, но и животным. Жизнь, опасная своей спонтанностью, в нём неуместна; порядок, основанный на универсальных нормах, требует чистоты, переходящей в стерильность, и отторгает всё живое как источник грязи.

Для обитания в городе отводится пространство дома, отделенное непроницаемыми стенами от посторонних глаз и действия безличных норм. Живые существа, не имеющие дома - как и неодушевленные предметы, которым не находится места в публичном пространстве - подлежат изоляции в специально обособленных ("с глаз долой") отсеках, таких как тюрьмы, приюты, свалки. Кроме того, в городе всегда хватает мест, таких как толща почвы и воздуха, щели и пустоты внутри стен зданий и т.д., куда с трудом проникает контролирующий взгляд человека по чисто физическим причинам.

Животные встречаются во всех упомянутых нишах (в пространствах "общественного порядка", дома, изоляции и недоступности - назовём их так), однако их существование в каждой из них имеет свою специфику. Конечно, пространства этих четырех типов не всегда четко обособленны друг от друга, и зоны их пересечения становятся источником разнообразных (большей частью негативных) коллизий. Так, проблема выгула собак - это результат "расползания" пространства дома за установленные ему пределы; если для собачника ближайший газон - это продолжение среды обитания его четвероногого друга, то для прочих граждан он - часть публичного пространства, которое вовсе не предназначено для жизни (а тем более - продуктов жизнедеятельности) чьих-то друзей. Самой же собаке ничего другого не остается: её жизненный мир явно не вписывается в рамки городской квартиры.

Каждое существо, которое мы допускаем до нашего дома, становится в нём любимцем, баловнем, pet (отсюда слово "петтинг"), и в то же время диковиной, которую мы "содержим в неволе". Конечно, у разных животных - разные амплуа: кошки и собаки по преимуществу любимцы, а у экзотических аквариумных рыб, игуан или попугаев на первый план выходит диковинность. Впрочем, животное в доме всегда играет обе эти роли.

Любимцы - это наши психотерапевты, которые компенсируют нам последствия разобщенности людей в большом городе. С ними можно общаться, вкладывая в них свою душу, чувства и страсти, наделяя их качествами недостающего нам человека - и получать в ответ признание и привязанность, а значит и мощную психологическую поддержку. Те люди, которые нуждаются в душевном и преданном друге, заводят собак; более аутичные и самодостаточные персоны предпочитают кошек. Кошка в душу не полезет, зато, если она пожелает, то позволит себя погладить и восполнить нам нехватку телесного общения, тактильной ласки. Каждому своё…

Конечно, общение с любимцами - это лишь паллиатив настоящего человеческого участия; оно лишено того груза ответственности и того драматизма, которым обременены отношения между людьми. Как это не обидно, человеческие качества животных - это лишь наши собственные образы, наши фантазии, которые мы усматриваем в них. Любимцы всецело находятся в нашей власти, и мы вольны видеть их такими, какими захотим. Общение с ними - это лишь игра, располагающая к инфантилизму; в неё, однако, легко заиграться и впасть в детство.

С другой стороны, животное в доме - это хотя бы немножко диковина, которая пришла откуда-то из-за пределов привычного домашнего мирка. И речь тут идет не только об очевидных экзотах, вроде крокодилов, гекконов или двоякодышащих рыб; даже кошка и собака попали в наш дом из того природного ландшафта, который остался за городской чертой. Как и любая диковина, животное в доме становится свидетельством и способом закрепления успеха наших маленьких имперских устремлений, направленных на расширение освоенного жизненного мира за доселе установленные границы.

В публичное пространство города животные допускаются только под контролем человека, который, как правило, ставит их себе на службу. Больше всего специальностей освоили, конечно, собаки, которые уже давно научились сторожить жилище, помогать слепым, обнаруживать контрабандные товары или брать след преступника. Должны мы быть признательны и лабораторным животным - от обезьян до плодовых мушек дрозофил - без которых современная наука и медицина не могли бы существовать. Диковинность тоже может стать профессией - вспомним крокодила Гену, который работал в зоопарке крокодилом.

Покуда животные пребывают в публичном пространстве на законных основаниях, сохраняя свою лояльность человеку, они получают покровительство от общественных институтов, таких как право и ветеринария. Более того, животные (а точнее - их хозяева) выступают как потребители, которые образуют свой специфический сегмент рынка, приводящий в действие мощную индустрию зоотоваров. Но как только наши подопечные убегают от нас или как-то иначе уходят из-под нашего контроля, они сразу становятся потенциально опасными объектами, подлежащим изоляции.

Бездомность в городе звучит как приговор. Как и у людей, у бездомных животных есть три пути: подвергнуться репрессиям (отлов, помещение в изолятор, удаление за пределы города и, увы, мира), пройти реабилитацию (отлов, приют, поиск новых хозяев) или же спастись бегством в новые местообитания, туда, где власть оставит в покое. Бездомные воспринимаются социумом как "отбросы общества" (что понятно, так как к грязи традиционно причисляются любые предметы, для которых не находится места в данном порядке вещей); их естественным убежищем становятся городские свалки, где они выживают, мимикрируя под окружающий мусор.

Пока у нас шла речь о животных, которые по размеру и образу жизни сравнимы с человеком; они ходят по земле и вполне различимы невооруженным глазом, а потому их присутствие в городе небезразлично для нас. Но, как уже говорилось, до более мелких обитателей почвы, толщи воздуха, щелей на стенах домов и им подобных мест у нас не доходят руки. Подавляющее большинство горожан просто не обращают внимания на летающих вокруг нас птиц и бабочек, не говоря уж о пауках, жуках, червях, моллюсках и многих других не столь заметных существах. Это относится даже к зоологам, которых больше интересуют дикие ландшафты, чем газоны или подвалы; фауна беспозвоночных животных в больших городах изучена пока довольно слабо.

Впрочем, нам, горожанам, совсем небезразличны кровососущие насекомые и клещи, атакующие нас с суши и с воздуха, а также грызуны, моль и мучные хрущики, которые, выходя из своих убежищ, изрядно портят нам одежду и съестные припасы. Против них мы вынуждены держать постоянную круговую оборону - и тем самым создавать стабильный спрос на репелленты, яды и ловушки. Особых успехов в этой обороне пока не видно; несмотря на все меры, комары остаются нашим сезонным бедствием, да и прочие вредители дают о себе знать.

Многовековая борьба ведется нами не только против вредных и опасных животных; под нашу горячую руку попадают и вполне безобидные тараканы, муравьи, уховертки и вообще все живые существа, которые без разрешения оказываются в нашем доме. Тут уже сказывается не утилитарное, а символическое значение этих животных; ведь жилище - наш микрокосм со своей мифологией, и незванный гость в нём - это всегда инфернальный пришелец. Впрочем, я отношусь к этим гостям спокойно - по мне так пусть живут, покуда не мешают!

Итак, на животных, обитающих в городе, распространяется действие основных техник социального контроля, которые выработаны людьми для себе подобных. В отличие от традиционного жизненного уклада, в котором человек и животные занимали свои, строго определенные им места, "общественный порядок" города в известной мере оказывается безразличен к видовой принадлежности своих субъектов. По отношению к нему животные (подобно пролетариям, гомосексуалистам, бомжам, психическим больным и т.д.) оказываются в положении одного из угнетаемых меньшинств, причём меньшинства par excellence. На то есть несколько оснований.

Во-первых, животные радикально другие. Человек может изменить свой социальный статус, сексуальную ориентацию, лишиться дома или сойти с ума; но поменять свой биологический вид удавалось пока только П.П. Шарикову, да и то попавшему в хорошие руки. Животные же всегда маргинальны по отношению к "общественному порядку" города, и на собственных шкурах являют нам способы его действия - как и пределы его досягаемости. Они дают уникальную позицию для социальной критики - видимо, наименее ангажированную из всех возможных.

Во-вторых, они полны эротизма, энергия которого может легко превращаться в социальное действие. Животные бывают тёплыми, пушистыми и ласковыми - или скользкими, холодными и противными; наше отношение к ним всегда окрашено любовью или неприязнью. Не случайно они столь часто становятся символами, которые выражают наше коллективное бессознательное, а потому способны эффективно объединять людей.

В-третих, они бессловесны, и от их имени можно говорить кому угодно и что угодно. И, наконец, они безответны: за них не нужно нести ответственности до конца, а предательство не будет считаться таковым. Даже странно, что левые политики так мало эксплуатируют тему ущемления интересов животных.

Может показаться, что городские животные уж слишком уподоблены людям. Это не так: животные оказываются лишь тем зеркалом, в котором человек видит себя. И, как тревожный результат, городской человек всё чаще осознает себя животным - представителем зоологического вида Homo sapiens. Казалось бы, что в этом нет ничего плохого - мы ведь действительно принадлежим к Homo sapiens. Это верно - но верно и то, что вид Homo sapiens - ещё не человек. Как и всякий зоологический вид, Homo sapiens представляет собой лишь надындивидуальное тело, способное выжить, воспроизвести себя и тем самым сохранить свой генофонд, и ничего более. Особь этого вида станет человеком лишь в том случае, если осознает свою смертность и озаботится смыслом собственного существования. Экологические движения, ратующие за выживание Homo sapiens любой ценой (включая сокращение численности человечества), чреваты новым тоталитаризмом: собственно человека-то они и игнорируют. Поэтому, играя с нашими "меньшими братьями", нам не следует уподобляться им: мы всё же люди, а не животные.


Пчела #36 (ноябрь-декабрь 2001)


 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"