Мне еще не сто лет



Кол Черниговский умер в июне 2001 года. Его нашли дома спустя несколько дней после смерти, видимо насильственной. На похоронах собралось множество друзей. Кол принадлежал к той питерской среде, которая связана с контркультурой позднесоветского общества. Человек незаурядный, талантливый, эрудированный, обаятельный и красивый, он выпал из жизни, не совладав с ее жесткостью. Саморазрушение стало уделом многих способных людей, не сумевших и не хотевших вписаться в официальный советский ландшафт. Это интервью [1] было взято за несколько лет до смерти Кола. В нем слышится его голос, рассказывающий о себе, о том круге, к которому он принадлежал, о приметах ушедшего времени, о символических фигурах сайгонного поколения. Редакция благодарит Елену Здравомыслову за идею публикации и предоставление всех необходимых материалов.



Родился я в самом конце 46-го года, следовательно, мне сейчас 50. Произошло это в Ленинграде, потом мы на шесть лет уехали в Москву, это было связано с работой отца. Потом вернулись. Семья в целом была очень благополучная, потому что отец был сперва профессор, член-корреспондент, в дальнейшем - академик и директор Павловского института. Мать занимала более скромные должности, но она отличный преподаватель английского языка, работала, главным образом, в университете.

Тут сразу приходится обращаться к одному такому щекотливому, но важному вопросу, это к вопросу о пьянстве. Отец мой был алкоголик, но алкоголик все-таки определенного рода. Он начал пить, уже достигши известных степеней, поэтому, хотя, конечно, на пользу ему это пьянство не пошло, но оно ему и не сильно повредило, потому что, одно дело, если дворника пьяного в канаве поднимают, другое дело, если под белы руки уводят перепившего академика из его роскошного кабинета. Кстати, насколько мне известно, когда отец уже жил со своей последней женой, то ему как-то удалось, ну, если не полностью остановить это пьянство, то, по крайней мере, его купировать.

В: А когда они развелись с вашей матерью, сколько вам тогда было?

О: Мне было лет 20. Ну так вот.. Хотя это пьянство не оставалось, конечно, для меня незамеченным, оно никогда - это я точно могу сказать - не являлось для меня примером для подражания. Мой интерес к пьянству возник совершенно независимо и очень рано, кажется, лет в 14 или в 15. Занимался я этим со своим школьным соучеником по фамилии Яшугин, человеком по-своему очень талантливым во многих областях, но из которого тоже, в общем-то, ничего не получилось. Началось это пьянство у нас с эксперимента. Мы с ним купили бутылку портвейна, поехали в лес и выпили ее, и с первого же раза я почувствовал, что это моя стихия, моя судьба.

В: Почему?

О: Вот не знаю, вот так почувствовал. Потом я пытался это анализировать, может быть, это был все-таки какой-то выход комплекса неполноценности или какая-то попытка самоутверждения. Может быть, какие-то такие элементы и были, хотя и не вполне осознанные, мне просто это очень нравилось.

В: В какой школе вы учились?

О: Это была 213-я английская школа, элитарная отчасти, хотя в ней учились и ребята, которые сюда попали просто по месту жительства.

Лет в 16 я вроде как влюбился - может быть, конечно, это была своеобразная юношеская попытка убедить себя в том, что ты влюбился, - в свою одноклассницу, с которой мы рядом сидели. Через несколько лет мы женились. В 19 лет у нас родился ребенок, ему сейчас уже 28. Потом, правда, лет через семь-восемь мы развелись.

В школе я учился очень небрежно, то есть большого труда мне это не составляло. Отличником я не был, так - серединка на половинку. Английский, поскольку у меня все-таки мать преподаватель профессиональный, мне всегда давался очень легко. Точные науки давались сложнее, как я позже понял, за счет того, что я хуже знал математику и весь математический аппарат, на котором основана физика, химия. Это не позволяло мне проникнуть в суть того, что эти науки объясняли.

В: После школы вы поступили на биофак - это по стопам отца получается?

О: В какой-то степени да. Там у меня учение тоже шло ни шатко, ни валко, потому что естественнонаучные предметы, те же биологические, хорошо шли, а с физикой и с математикой я долго мучился.

Дальше произошел довольно смешной эпизод. На втором курсе я официально женился, до этого мы были женаты, ну как бы неофициально. И, не досдавши экзамена по математике, - что, конечно, было неразумно, хотя и не преступно, можно ж, знаете, и после каникул досдать, - уехал в свадебное путешествие. При этом в шутку где-то в компании студентов сказал: "Ну вот, мы женились, теперь в Ниццу съездим, в Баден-Баден". И кому-то пришло в голову это воспринять совершенно серьезно /смех/. Поэтому, когда я вернулся, устроен был студенческий совет, где мне вменено было в вину, что вместо того, чтобы сдавать математику я, значит, по ниццам разъезжаю /смех/. И меня выгнали. Причем, любопытно, что на нашем курсе еще были две девочки: Лиза Берг, то есть настоящая ее фамилия Кирпичникова, но она внучка академика Льва Семеновича Берга, и поэтому ее принято было по дедушке называть. И Танечка Алексеева, это академика-филолога дочка. Так получилось, что у них тоже были какие-то мелкие неприятности с академической успеваемостью, и вот нас всех троих выперли с факультета. Потом было много смеха, что выперли трех "академиков".

В: В каком году это было?

О: Поступил я в 65-м, выгнали меня, значит, в 67-м.

Вскоре выяснилось, что мое изгнание с дневного факультета не препятствует тому, чтобы я тут же восстановился на вечернем. Но для этого нужно было поступить на работу. И я поступил в институт цитологии, он тогда располагался на Маклина, в лабораторию - на электронный микроскоп, который, опять же в силу слабого знания математического аппарата, поначалу мне давался сложновато. Потом, конечно, привык. Проработал там довольно долго, может быть, даже лет 15. Параллельно я потихоньку учился в университете, но тоже как-то очень вяло, неохотно. В результате я, наверно, в течение лет восьми дошел до последнего курса и даже написал диплом, но так до сих пор его и не защитил. Даже не знаю, почему. То ли пороху не хватало, то ли как-то уже не было стимула его защищать, потому что я понял, что он, собственно говоря, не столь уж и необходим для счастья в жизни. Так что я, в конечном счете, недоучка, хотя скажу, да не сочтите это хвастовством, что до сих пор считаю себя весьма образованным биологом, потому что я все-таки очень много читал и до, и после того, как уже бросил университет, да и сейчас продолжаю интересоваться, по возможности, этим делом.

В: А что с армией?

О: Перед самым поступлением в университет у меня обнаружили гломерулонефрит - это почечная болезнь. На самом деле я убежден, что никакого гломерулонефрита там не было, в лучшем случае, был пиелонефрит, то есть, более легкая форма. Ну тут, может быть, сказалось то, что отец мой, естественно, послал меня лечиться к лучшему медику по этой части, а лучшему медику неудобно было не найти у меня самую страшную болезнь. Так вот и вышло, что я получил статью, начисто освобождающую меня от армии.

Кстати, моя неприязнь к армии как к институту, как к месту службы, совершенно не распространяется на мой интерес к военной истории и военной технике, поэтому лет с 16-ти я начал заниматься военной археологией. Одни из первых, наверно, в городе, мы ездили по всем местам боев: и на линии Маннергейма, и за Колпино. Но тогда это дело было очень мало принятое, и найти можно было все, что угодно. На поверхности лежали самые разнообразные предметы: от трупов до целых танков. И постепенно такой чисто, может быть, детский интерес к оружию: схватить ружье и из него выпалить - сменился таким, что ли нумизматическим, то есть больше стали интересовать какие-то наградные знаки, нашивочки, бляшечки, содержимое карманов. Я бы сказал, что этот интерес у меня сохранился до сих пор, но просто уже руки не доходят этим заниматься.

В: Когда вы начали ходить в Сайгон?

О: Ну, почти что в самом начале его существования. Я помню, что я туда еще ездил мучительно седьмым автобусом от Университета. Это было где-то году, наверно, в шестьдесят... ну, пятом, в шестьдесят шестом, не позднее. И там основным кругом моим были всякие поэты из клуба "Дерзание" при Доме пионеров. Это были Коля Голь, Коля Беляк, Топоров. Ну, были там и пара людей постарше, Валерий Попов как-то туда заглядывал, Соснора заглядывал, потом был такой Олег Григорьев, ныне покойный, знаете, детский писатель. Ну, а вообще, ведь чем характеризовалась обстановка в Сайгоне, во всяком случае, в моем кругу? Подойдет один человек к столику там, ну, минут 15 о чем-то таком поговорит, иногда какими-то новостями обменяется, иногда анекдот расскажет, потом уходит к другому столику, заменяется другим, так что все это было постоянно какая-то движущаяся масса.

Кроме того, конечно, очень много уделялось места и времени портвейну, который пился в "придатке", там такая мороженица рядом была.

Что же касается какого-то давления со стороны властей, то, конечно, были там постоянно какие-то шпики, многих из них мы и в лицо знали, но я как-то от них ни разу не пострадал всерьез. Один раз меня вызвали в КГБ, и то по поводу вот этой военной археологии. Ну и так мельком спросили, а что, собственно, я делаю в Сайгоне, что я там интересного слышу, и недвусмысленно предложили обмениваться информацией о том, что я слышу, но я как-то от этого очень скользко ушел, так что визит в КГБ прошел спокойно.

Ну а второй случай был вообще смехотворный. Мы пошли за угол с самым невинным намерением - выпить квасу в бочке. Вдруг нас какие-то люди хватают под белы руки, и тащат в Штакеншнейдеровский дворец, где тогда помещался комсомольский патруль или что-то такое. Как выяснилось, им показалось, что мы вели какие-то криминальные беседы и чуть ли не заговор затевали. Ну, что, конечно, была ерунда, мы, наверно, могли вообще обсуждать только количество портвейна, которое предполагалось выпить.

В: А милиция?

О: Ну, бывало, бывало, что куда-то утаскивали в отделение, бывало, что штрафовали. Бывало, что кто-то и в вытрезвитель попадал. Я, кстати, попадал в вытрезвитель неоднократно, но, по-моему, ни разу из Сайгона, абсолютно из каких-то других мест. В основном, почему-то больше всего доставалось курильщикам, там же курить было запрещено, даже в тамбуре на входе, и то было запрещено. Почему-то милиционеры в первую очередь этих курильщиков и хватали.

Знаете, в начале Сайгона было возвышение, подиум, что ли, где, помимо кофе, торговали еще и напитками. Туда заходили иногда люди из театра Ленсовета. Ну, и вот как-то пришел Олег Басилашвили и, значит, попросил сто грамм коньяка, чашечку кофе, коробочку сигарет и говорит: "А спичечки у вас можно купить?" А продавщица эта, то ли она была в дурном настроении, то ли ее сегодня уже извели до крайности, она вот так свесилась на него /изображает/ злобно, как будто он нанес ей личное оскорбление, и говорит ему: "Спичек у нас не бы-ва-ет". А Басилашвили говорит: "О, о, вот это замечательно, вот это правильно, очень хорошо", - и ретировался. Очень смешно было.

В: А что можно сказать о политических пристрастиях вашей компании?

О: Сколько я помню, это не носило какого-то яркого характера. То есть, в большей или меньшей степени, все, конечно, были оппозиционеры. Кто в душе, кто, может быть, на деле, кто, может быть, даже что-то и публиковал. Но, то ли из боязни того, что все-таки это может плохо кончится, то ли просто как-то не принято было, говорили об этом мало. В основном, сколько я помню, обменивались шутками, сравнительно безобидными анекдотами, замечаниями. Чтобы кто-нибудь за столом стал орать: "Долой Советскую власть!" - такое просто представить себе невозможно было. Или, может быть, какое-то инстинктивное чувство заставляло меня сторониться и просто не замечать такого.

В: Не помните ли вы, откуда брались сайгонские прозвища? Когда вас стали называть Колом?

О: Колом меня стали называть еще в школе. Поскольку школа была английская, то всем старались давать какие-то английские или англизированные клички. Когда я в 6-м или 7-м классе туда приехал, кто-то там сказал, что Коля, Николай - никуда не годится, пусть будет Кол, и так это ко мне пристало, и даже нравится, потому что я не воспринимаю это как оскорбление, а напротив, как нечто такое очень оригинальное.

А вот того моего товарища Яшугина...

В: Он тоже был в вашей сайгонской компании?

О: Да, да, да. Он был тоже из хорошей семьи, у него отец был знаменитый оперный бас, народный артист. Мы его называли Джейкоб - от Якова. И так до сих пор это имя сохранилось.

Вензель Евгений Петрович, который, как вы, может быть, знаете, сейчас живет очень скромно, хотя выпустил недавно две маленькие книжечки, вот он одного нашего общего знакомого начал называть просто Еврей. Это было довольно смешно, потому что евреев там было три четверти, и это никак не отличительная черта, но, все-таки, эта кличка за ним так и закрепилась.

В: Вы говорите, что "диспутов" не было, был треп, анекдоты. Но что-то было, что-то обсуждалось? Ведь это был период - 60-е годы, когда выходили хорошие книги, когда стали ставить хорошие фильмы...

О: Понимаете, все это, безусловно, обсуждалось. Но это всегда как-то проходило между делом. Ну конечно, каждый говорил о том, какую книжку он прочел, какой фильм он посмотрел, что ему понравилось или не понравилось в сегодняшних новостях, но как-то это все было мельком, скакали с темы на тему. Иногда бывало так, что шесть человек за столом стоит и по диагонали двое на двое разговаривают на совершенно разные темы.

Много шутили, в особенности, поэты... Топоров очень любил писать злые эпиграммы, он очень талантливый человек, но, можно сказать, очень злой, жесткий. Иногда просто стебались, например, соревнование, кто лучше напишет какую-то рекламу или объявление. Один пишет: "Продается пес Маркиз / И к нему презерватив". А другой ему отвечает: "Покупаю Ундервуд / И к нему ночной сосуд"..

В: Пока я слышу, в основном, мужские имена, а какие-нибудь девушки были в вашей компании?

О: А знаете /пауза/. Может быть, это мое личное какое-то ощущение, потому что я был женат, сперва на одной жене, потом на другой, а в промежутках имел какие-то постоянные привязанности, так что меня, в общем-то, девочки в широком смысле и не интересовали. А во-вторых, их было как-то действительно меньше, и не столь они были яркие, как мужики, так мне казалось. Они присутствовали, они охотно принимались в компанию, участвовали в разговорах. Но мне трудно сейчас назвать хоть двух-трех запоминающихся... Мне как-то казалось в те времена, что образованными могут быть только мужики.

Имя Бори Гройса вам ничего не говорит? Это был такой математик, потом он уехал в Германию и там долгое время издавал - поскольку склонности у него были не столько математические, сколько философско-литературные, причем с экзистенциальным уклоном - очень заумный журнал на русском языке. Вот с ним была девочка-философ, настоящего имени ее мне не вспомнить, но ее почему-то называли Хильдой (Татьяна Горичева - прим. "Пчелы"). Настоящее было какое-то попроще, русское. Ну вот, она тоже была постоянно с Гройсом, потому что была тоже большой специалист по экзистенциализму.

Очень интересный был, конечно, человек Карамян. Совершенно уникальный, он даже, может быть, не столько сайгонский, хотя он в Сайгоне бывал много. Он был яркая и сильная натура, несомненно, неглупый, весьма образованный и эрудированный, при этом полный бездельник. Он тоже учился на биофаке, но так и не закончил, и даже, по-моему, бросил всякие попытки заканчивать свою физиологическую кафедру.

Он был такой эстет, поэт жизни, и умел собирать вокруг себя, несмотря на сложность известную характера - иной раз он был крут, с ним было трудно договориться, - собирать вокруг себя какое-то общество, даже, может быть, некое подобие салона, где постоянно толкался какой-то народ. Вот там-то как раз велись эти самые беседы, дискуссии, которых почти не было в Сайгоне. Там были всякие экзотические книги, альбомы, новые пластинки. Но он рано и нелепо погиб, его в Крыму задавил мотоциклист. Ему было года 32, максимум 33, так, возраст Христа.

Высказывались даже мнения, что, может быть, это было подстроенное убийство, но я не очень в это верю, потому что и организовать его было трудно, и вообще непонятно, кому это нужно.

В: Вы были вхожи в его салон?

О: Да, даже мог бы считаться одним из весьма близких людей.

Из сравнительно ранних и обидных смертей еще помню Сергея Чарного. Это был человек очень яркий и талантливый во многих отношениях. Он закончил экономический факультет, но у него как-то не сложилось с экономикой. Он, кстати, одно время работал вместе с Левой Лурье, в учреждении, которое называлось АСУ "Мраморная плитка и мраморная крошка". Потом этот Сережа Чарный сделался наркоманом. И, по-видимому, именно это его и сгубило.

В: Его наркомания была как-то связана с Сайгоном или нет?

О: Ну разве что инициально, может, он там что-то впервые попробовал, а потом он действовал уже в совершенно других сферах, у него были свои какие-то связи, контакты и продавцов, и компаньонов по этому делу. Считается, что он умер от передозировки или, может быть, нечистоты продукта. Очень его жалко.

А в самом Сайгоне, в общем-то, наркотики были приняты. Ну, кто кололся, это, знаете, обычно делается не на глазах у людей, поэтому не так часто это увидишь. А вот гашиш, анашу курили практически совершенно свободно. Это всегда было. Но мое личное отношение к наркотикам очень любопытное. Я перепробовал почти все и пришел к глубокому выводу, что человечество не изобрело наркотика лучше этилового спирта. Поэтому мне просто это все неинтересно.

В: Какие в вашей компании были литературные пристрастия?...

О: Ну, очень трудно на этот вопрос ответить. В моем литературном образовании колоссальную роль сыграл все тот же Карамян. Должен сказать, что до знакомства с ним я очень холодно относился к стихам. То есть, я признавал, пожалуй, только Лермонтова и Гумилева, а остальные мне были как-то мало интересны. Он пристрастил меня ко всему серебряному веку, оттуда пошло дальше и вглубь, вплоть до Державина. И вверх уже, в наши времена. Когда мы - это в шестьдесят шестом, что ли, было - хоронили Ахматову, то я ее уже хорошо знал и высоко ценил. Потом я стал интересоваться и тем, что сами эти ребята пишут, потому что были там вещи любопытные.

В: Сколько раз вы были женаты?

О: Второй мой брак был, я бы сказал, экспериментальным, и заранее обреченным на провал, на девушке такой полусайгонской - полууниверситетской, продолжался он недолго, кончился трагически, потому что ее в тюрьму посадили за то, что она якобы не работала. Совершенно бессмысленный предлог: она была замужем за мной, имела право не работать. Ну, а сейчас я женат в третий раз. У меня двенадцатилетний сын.

В: Чем же для вас был Сайгон, если вы, невзирая на браки, на детей, каждый день туда стремились?

О: В первую очередь, местом общения с друзьями, которых я всегда там мог найти, тех или других, поскольку их было много.

В. Когда ваша сайгонская компания начала распадаться?

О: Наверное, в самом начало 80-х. Я, к сожалению, никаких дневниковых записей не вел, и архивы мои в полном развале и беспорядке. Я просто стал замечать, как бы сказать, проявление угасания какой-то юношеской энергии. Понимаете, когда мне было года 22, то, несмотря на то, что у меня была работа, у меня была семья, ребенок, я мог вполне спокойно с 5 до 11 проводить время в Сайгоне, а потом, при первом приглашении, завалиться к кому-нибудь в квартиру, там переночевать, а, может, и на дачу к кому-то уехать. Теперь такое почти невозможно. Даже люди, которых я по-прежнему считаю своими ближайшими друзьями, мы с ними порой месяцами не видимся. Просто какой-то энергии уже нет, или такой потребности, что ли, в каждодневном общении. Вот такое я могу придумать объяснение.

В: А что вы делали, когда ушли из института цитологии?

О: Ну, я поработал в самых разных местах. В институте защиты растений, потом в институте болезни рыб. Потом довольно долго я работал в институте Гипроводхоз, это всякие гидротехнические сооружения. Это уже было полу- по специальности. Ну, а потом я уже стал куда попало бросаться, вплоть до ночного приемщика хлеба в булочных или чего-то такого. Но у меня же есть еще вторая специальность, я переводчик. И вот это в какой-то степени, может, меня еще удерживало на плаву. Правда, заказы на переводы очень нерегулярны, но, пока они есть, я все-таки еще считаю, что сохраняю какой-то уровень интеллигентности. Сейчас я вообще уже года три как не работаю, если опять же не считать переводов, которые... то их мигом густо, а то разом пусто.

В: Эта смена работ - вы сами уходили или вам приходилось уходить?

О: Ну, нечто среднее. Меня, по-моему, еще ни разу не выгоняли со скандалом и по статье, но я все-таки сам иногда чувствовал, что случился маленький перебор, что пора, в общем, сматывать удочки.

В: А когда, как вы думаете, пьянство ваше стало алкоголизмом?

О: Это очень важный вопрос, потому что, если солдатами не рождаются, а становятся, то алкоголиками, может быть, и рождаются. Это медицински очень сложный вопрос. Видимо, я все-таки такой предрасположенный к этому, биохимически и генетически предрасположенный. Хотя, конечно, я никогда не пытался и не буду пытаться, тут у меня хватает, в общем, совести и честности, сваливать свое пьянство на то, что это какая-то болезнь, природная неизбежность, или на то, что я пью оттого, что жизнь у меня такая, что уж больше и деваться некуда, кроме как в бутылку лезть. Отговориться - у меня язык хороший - я всегда смогу. Иногда, когда меня об этом спрашивают, я в шутку говорю, что если считать алкоголизм болезнью, а Международная организация здравоохранения лет 15 назад именно так и постановила, то известно, что ни ум, ни деньги, ни какие-то другие достоинства от болезни не спасают. А если говорить о психологическом плане этого дела, то у Оскара Уайльда есть отличная цитата: "Простые удовольствия есть последнее прибежище сложных натур" /смех/.

В: Даже сейчас вам это доставляет больше радости, чем...

О: Да. Это, может быть, даже какой-то род мазохизма.. Зная, как я буду мучиться, я все равно набрасываюсь на бутылку при первой возможности. Потом тут же есть масса тонкостей. Если человек пьет по полбутылки в день, по бутылке в день, хоть по три бутылки в день, но делает это регулярно, то, в общем, ничего страшного. Самое сложное - это переходный период. Похмелье, ломки, попытки перейти от пьянства к непьянству, вот это очень мучительно. А всякая регулярность, состоящая либо в полном воздержании, либо в некотором регулярном употреблении, это может продолжаться бесконечно.

В: А вам не кажется, что это, в конечном итоге, помешало вам реализоваться?

О: Даже, наверно, так. Но в истории есть один такой запрет: "Что было бы, если бы не...". Так ставить вопрос, кем бы стал Кол Черниговский, если бы он не жрал водку, это тоже как-то, по-моему, более или менее бессмысленно /смех/.

А вообще я должен сказать...- что это? Оптимизм ли? Или, напротив, непроходимая глупость? - но за все, как турок или татарин, судьбе я равно благодарен. Я не считаю, что жизнь моя прошла как-то ужасно, что нужно сетовать, руки на себя накладывать. Ну, вот так случилось. В большинстве каких-то своих несчастий сам виноват. Да, может, еще что-то и изменится к лучшему. В конце концов, мне еще не сто лет /смех/.


Примечание 1: Данный текст представляет собой сокращенный вариант интервью, взятого у Николая Владимировича Черниговского 15 ноября 1997 года социологом Еленой Чикадзе. [обратно к тексту]


Пчела #34 (июль-август 2001)

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"