Тварь дрожащая - или право имею?

Алексей Оскольский


Отношение нашего общества к правозащитному движению, мягко говоря, неоднозначное. Хотя моральный авторитет Андрея Сахарова, Сергея Ковалева, их соратников и последователей мало кем подвергается сомнению, правозащитникам не приходится ждать народной благодарности, а тем более - активной массовой поддержки. Народу явно не до них - но почему? Прежде чем говорить о правах человека, попробуем разобраться, что мы вообще понимаем под правом, и кого - под человеком. Тут можно различить как минимум два круга представлений.

Во-первых, право можно трактовать в юридическом смысле - как свод общеобязательных установлений, зафиксированный в соответствующих текстах; человек же представляется как безличный субъект права. При этом совершенно не важно, кто он, этот человек - мужчина или женщина, старый или молодой, красивый или безобразный - важно лишь то, что он способен отвечать за свои поступки. От юридического права веет скучным официозом, далеким от реальной жизни. Не так уж просто разглядеть "физическое лицо" в моем соседе Васе, моей тете Маше, да и во мне самом. О том, что они и я суть субъекты права, мы узнаем только в самых неприятных жизненных ситуациях, и вспоминать об этом хотелось бы пореже.

С другой стороны, право - это то, что этически оправданно: "тварь дрожащая - или право имею?"; человек же предстает как сущее, обеспокоенное смыслом своего существования. В праве хочется видеть выражение правды. Совершенно не важно, закреплено ли это право на бумаге - важно, что оно отнесено к некоторой абсолютной шкале добра и зла, морально обосновывающей само существование данного конкретного человека здесь и теперь, в данной конкретной жизненной ситуации.

В "Декларации прав человека" правды вроде бы нет: она почти ничего не говорит о том, как следует жить, и совсем ничего о том - зачем жить. Тем не менее сам факт существования правозащитного движения свидетельствует об обратном: отстаивание прав человека для некоторых людей становится смыслом жизни. В чем же их правда?

Предпосылкой "Декларации прав человека" и других правозащитных документов служит представление о личности как о высшей ценности. "Личность" может показаться просто синонимом человеческого индивида, но это не так. Если индивидуальность есть "что" данного человека, то личность - его "кто". Индивидуальность Васи - это уникальный набор свойственных ему телесных, душевных и духовных качеств; личность же - это тот, кто обладает данными качествами, или, иными словами, то, благодаря чему существование Васи несопоставимо богаче, чем существование этого самого уникального набора его предикатов.

Способность видеть в человеке личность имеет христианские корни; именно христианством она была обоснована и воспитана в нашей культуре. Ни античность, ни ветхозаветная традиция не знали личности, и первые отцы Церкви столкнулись с немалыми трудностями в поисках точных слов для выражения этой новой идеи - утонченная греческая мысль не имела для нее готовых понятий.

Для христианства представление о личности фундаментально: личность человека - это образ Божий, существующий лишь по любви и благодати, даруемой высшей и трансцендентной (пребывающей вне мира) Личностью - Богом. Христианин обращается к Богу на "Ты" ("да святится имя Твое…"), как личность к Личности, и надеется на Его милость, как на условие своего личного спасения. На личностных отношениях выстраивается и христианская этика: все, что приближает человека к Богу или Его образу в другом человеке, суть благо, а все, что удаляет - зло. Даже отделившись от своих истоков, такая этика прочно вошла в нашу повседневность; не случайно "моральный кодекс строителя коммунизма" был списан с Нагорной проповеди…

Но может ли человек как личность жить вне религии? По большому счету - нет, так как его личность лишается своей главной онтологической основы. (Однако определенным паллиативом остается повседневная мораль, наследующая у христианства представления о совести и о любви к ближнему).

Личность выживает, скорее, по привычке: секулярное же окружение стремится отождествить ее с индивидом или, что печальнее, с безличной флуктуацией в игре природных сил, психических процессов и социальных обстоятельств, детерминированных судьбой и/или законами физики. Чтобы утвердить себя как личность, человек должен мочь выйти из этой игры, чтобы хотя бы иногда побыть "просто" Васей - и при этом остаться живым и психически здоровым. В одиночку это не получается - нужна опора на другую, более сильную личность - если не на Бога, то на друга, наставника, психотерапевта, которым тоже надо на кого-то опереться.

Но если, говоря словами Маркса, личность превращается в "абстракт, присущий отдельному индивиду", то человек с неизбежностью растворяется в "совокупности общественных отношений". Стоит еще раз вдуматься в этот зловещий марксов тезис; по сути, он выражает кредо язычества и тот соблазн группового эгоизма, в который впадает человек, оставленный Богом и согласившийся на тотальную зависимость от социума. Высшим благом для него выступает сохранение и процветание рода, этноса, класса - пусть за счет "плохих" классов или этносов, не говоря уж о человеческих жизнях. Не случайно "абстрагирование" от личности в ХХ веке приводило к власти кровожадные тоталитарные режимы. И в наши дни бурный рост экологического неоязычества, ставящего биологический вид Homo sapiens L. превыше всего (в том числе и человеческой личности), тоже не предвещает ничего хорошего; следующий тоталитаризм имеет шансы стать зеленым - но едва ли он будет приятнее красного или коричневого.

В этих условиях права человека безусловно оправданы как юридическая гарантия возможности каждому члену общества быть личностью, жить в соответствии со своей совестью. Естественно, они не предоставляют личности никакой онтологической опоры - но лишь защищают ее от "абстрагирования", от опасности тоталитарной деструкции со стороны власти. Принимая обязательства соблюдать права человека, государство сознательно ограничивает свои подспудные агрессивные импульсы - и это лучшее, что оно может сделать для личности.

Российская же специфика состоит в том, что мы традиционно склонны персонализировать саму политическую власть, ее институты. Личность человека утверждается у нас не столько частной инициативой, сколько преданным служением и любовью к личности высшей, в качестве которой выступает государство, олицетворяемое монархом, генсеком или президентом. Подобные межличностные отношения исходят не из юрисдикции, но из христианской этики, и могут быть оправданы лишь на ее основе. Когда эта религиозная основа разрушается, власть, не имеющая серьезных правовых ограничителей, теряет и нравственные ориентиры, превращаясь в опасного "безумного жлоба", которому "все дозволено". Его подданным ничего не остается, кроме как спасаться бегством. Но в их глазах государство не прекращает быть высшей личностью, Отечеством или Родиной-Матерью, пусть заблудшей, но достойной снисхождения, заботы и милосердия. Все бы ничего, только при этом легко и незаметно совершается опасная подмена христианского смирения перед властью ("всякая власть - от Бога") языческим ее обожествлением, с превращением институтов государства в кровожадных кумиров (вроде "Территориальной Целостности" или "Конституционного Порядка") и полным "абстрагированием" от наших с вами личностей.

Правозащитное движение (по крайней мере - у нас) сложилось благодаря этически чутким людям, для которых борьба за права человека стала способом спасения себя как личности - если не перед лицом Бога, то, по крайней мере, перед лицом ближнего. Отстаивая приоритет правовых норм, правозащитники деперсонализируют власть, лишают ее сомнительной сакральности - но тем самым разрушают и жизненную опору, привычную для многих людей, этой властью обиженных. Помимо решения своих проблем, эти люди ждут от правозащитников еще и отеческой заботы, недополученной ими от власти - и разочаровываются, когда им предлагается играть по взрослым правилам игры, без опоры на патернализм государства. Как следствие, правозащитное движение не стало той силой, с которой наше общество считалась бы всерьез; его идеалы оказались не убедительными для обывателей и, что печальнее, беззащитными от дураков - от превращения их в идеологическую доктрину или в набор расхожих лозунгов. В этом - его трагедия, отражающая, по большому счету, проблематичность самого существования личности в секулярном мире. Но трагедия - это высокий жанр, в котором страдания героя не пропадают зря; они ведут остальных участников действия к очищению и катарсису…

Пчела #33 (май-июнь 2001)

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"