Чудаки Часовенной горы

Николай Ковалев [1]


...Сталин подарил Академии Наук дачный поселок. Сборные дома привезли из Финляндии и собрали их на краю моренной сельги, что тянется вдоль Финского залива. Знаменитое своими великими людьми Комарово называлось тогда Келломяки - "Часовенная гора" по-фински.

Поселковая легенда утверждала, что домов должно было быть пятьдесят, но в ходе традиционного разворовывания деталей домов стало меньше, и собрать удалось только сорок восемь.

Мой двоюродный дед, академик Сергей Андреевич Козин, пригласил нас - семью моего отца, своего племянника - жить летние месяцы в Комарове. Своих детей и внуков нет: пусть живут. Так в 1947 году я и мой брат попали в этот странный поселок, обрели друзей и, вообще, вступили в русло своей судьбы. И заодно стали свидетелями некоторых сторон жизни людей, родившихся еще в XIX веке. В их поведении было много замечательного и диковинного.

Рассказ о чудаках академического поселка мне, думаю, подобает начать с собственного двоюродного деда.

Сергей Андреевич Козин (1879-1956) был, последовательно, - стажером по своей монгольской специальности в столице Монголии, приятелем монгольского императора (и даже жил во дворце), участником дипломатической миссии в этой стране, переводчиком великих монгольских книг древности, директором Института Востоковедения и... дачником на покое в странном этом общежитии ученых мужей у Часовенной горы.

"Какую Вам дачу, Сергей Андреевич, поезжайте, выберете", - предложили ему в академии.

"Все равно, давайте двенадцатую - дюжина, легко запомнить".

Темпераментные строители перерыли участок дачи, как только они умеют, а потом засыпали его пляжным морским песком.

В самые первые дачные годы я сопровождал деда Сергея в прогулках по пескам нашей пустыни меж редких корабельных сосен. Из розового песка пробивались побеги иван-чая. Мы вели им учет, и Сергей Андреевич обводил каждого малыша охранительным кружком. Делал он это своей непременной тростью. Этот церемониал продолжался два лета. Потом пустыня стала быстро зарастать, и опекать новоселов уже не было никакой возможности. Наши священные растения заполонили весь участок, заливая его в июле "цветом фуксии", а осенью принося обильный урожай настырного белого пуха.

Сергей Андреевич мечтал набивать им подушки.


***

В городе наша семья совершала гостевые набеги на квартиру деда в Доме Ученых, где в качестве жилья ему были предоставлены гостиная и спальня Великого князя Константина. (Дом Ученых - бывший особняк князя.)

Эти гостевания имели для нас не только родственно-коммуникативное, но и питательное значение. В бедные послевоенные годы академики получали хорошие пайки. И нас, ослабленных войной дистрофических детей, водили на подпитку, на хороший корм. Происходило это, кажется, раз в неделю. Хозяин сам установил такое обыкновение. Мы, по зарплате отца, были обречены на маргарин и макароны по-флотски.

После обеда дядя с племянником отправлялись беседовать и курить в спальню князя. Голубой дым папирос тянулся по темному фону тисненых обоев.

Ужасно красиво и занимательно было в этих двух залах. Статуэтка "Кони у изгороди" Клодта, эскиз Маковского к "Пьянке попов", что-то средиземноморское Семирадского. Меня доводила до мечтательного самозабвения и восторга акварель Альберта Бенуа. На ней почти ничего не было - небо и вода. На небе нежнейшая растяжка цветов раннего вечера. На воде - ее повторное отражение и легкая плавная волна на переднем плане. На горизонте далекий островок, на нем оранжевая точка костра и легкий дымок в небе. Мне иногда кажется, что я стал художником из-за этой картинки.

Сергей Андреевич, уже страдавший в те годы легким беспамятством, неизменно подводил отца к серому мраморному подоконнику и, показывая на двухэтажный особняк наискосок напротив, говорил: "Вот, Николай, особняк графини из "Пиковой дамы".

"Нет, Сережа, ты путаешь, - говорил строптивый отец, - это не он".

"Это он, я уж знаю, кому ты говоришь", - возражал действительно заблуждавшийся академик. Правдолюб спорил, доказывал.

Сергей Андреевич завершал спор своим любимым ругательным посыланием: "А, иди ты к ярмонаху!"... Кроме этой семинаристской отмазки, были и другие диковинные поговорки дореволюционных времен. Они и составляли, в основном скупую, речь молчаливого деда Сергея. Сомнение в истинности утверждения выражалось словами: "Это еще бабушка надвое сказала". Если речь шла о бесплодных амбициях и посягательствах, он вспоминал о безрогой "бодливой корове"... И тому подобное.


***

Совершенно удивительна была Татьяна Александровна, гражданская жена Сергея Андреевича из прибалтийских немцев.

Она была экономкой молодого ученого, да так и осталась при нем на всю жизнь. Но регистрироваться с ней он, в силу каких-то дореволюционных правил, не стал. Иногда он бывал с нею груб, но она не обращала на это внимания.

Татьяна Александровна была лысовата. Поэтому мы видели ее всегда только в таком же чепце, какой был у "пиковой дамы", с воланами и оборками. Она была простой, малообразованной женщиной, но чувствовала себя в жизни уверенно, и в этом высокоученом мире сохраняла достоинство и невозмутимость. Тяготила ее только постепенная, но необратимая потеря слуха и голоса. Она нервничала, переспрашивала и раздражалась по мелочам.

Характер у нее был сильный, властный. Всюду, где она могла владычествовать, она держала позицию. Там, где кончалась наука, на которую она нисколько не посягала, начиналась Татьяна Александровна. Еда, мебель, режим дня, сон, бдение, моль, мухи, древоточцы, белье постельное, белоснежные чехлы для кресел, комнатные растения и прочее - все это было прерогативой домоправительницы.

Была она одновременно и скупа, и щедра.

По воле Сергея Андреевича она своими руками выделяла из бюджета всем сестрам академика (а их было пять) хороший пансион (по сто рублей). На это уходила половина академической зарплаты. Не возражала она и тогда, когда Сергей Андреевич давал вдруг деньги моему отцу. (Не исключено даже, что она была инициатором дарения). А на нашей явке к воскресному столу она просто настаивала. Мы приходили все вчетвером. Она заботливо подсовывала нам, детям, лучший кусок и заворачивала пироги и другую снедь с собой.

Делала она это каждый раз при прощании, с ворчливым добродушием отвергая протесты моей стеснительной мамы.

Но свою домработницу, тетю Катю, племянницу академика, она готова была сжить со света из-за трехкопеечной недостачи в строго требуемой отчетности. Тут ее скаредность достигала мольеровских масштабов.

"Колбаса! Какая колбаса! С гулькин нос, а у тебя тут руб восемьдесят! А где тридцать копеек, что я позавчера давала?" (Все помнила!) Татьяна Александровна бросалась искать очки, хватала бумажку, роняла ручку... Пересчитывала все снова и снова, бормоча, фыркая слюной, бросала на Катю гневные и подозрительные взгляды... Подслеповато вешала "авоську" на крючок безмена. Роняла чепец..

При такой-то доброте! Может быть, так проявлялась ее национальная немецкая любовь к порядку?

Все более лишаясь слуха и зрения, Татьяна Александровна стала совсем нервной и пугливой. В особую панику погружали ее незапланированные визиты. И вообще первые признаки приближения гостей.

Надо сказать, что Т. А. была старозаветной естественноисторической (как в гоголевские времена где-нибудь в Миргороде) антисемиткой. Мутным пятном, еще не материальный, за стеклами веранды, в близоруком поле зрения Т. А. появлялся внезапный гость... (Телефоны еще не работали в то время).

"...Сережа! Сережа! Скорей - посмотри, кто это? Боже мой, это кто?! Сережа, где же ты? Это кто идет? Это жид?!" - кудахтала всполошенная нелепая старуха.

А гость уже стоял на пороге и наблюдал всю эту панику.


***

Невероятно, но у домоседа, книжного ученого человека, Сергея Козина была любовница. И эта связь была столь же хронической, как супружество с Татьяной Александровной. Он был пожизненно и бескорыстно верен этой своей даме. Заботился, передавал деньги.

Этот старый, уже склеротически беспамятный человек помнил о ней и изредка, с преступной помощью своего племянника, навещал. Вся троица дряхлела, увядала, таяла... Пока, израсходовав свой лимит тепла и жизни, не растаяла совсем...

Диккенс! Фолкнер! Голсуорси! Если не Данте...


***

Последние свои годы Сергей Андреевич все лето жил в Комарове. Нечто буддистское в его внешности еще усилилось, и он тихо сидел на веранде медитирующим богдыханом, в демисезонном пальто (в любую погоду), в фетровой шляпе, положив обе руки на ручку массивной трости. Позднее к трости и шляпе прибавились калоши и зонт... Что внушило бедному старику боязнь промокнуть - не знаю. Но прислуживающая старикам тетя Катя должна была не забывать об этих средствах предохранения от сырости.

Совершенно притихший Сергей Андреевич однажды вдруг оживился и пришел в сознание и память. Это произошло, когда он увидел мои картинки. Он так вдруг обрадовался таланту внучатого племянника (его слово "талант", его!) и очень подружился со мной.

Он заказал мне свой портрет. И пока позировал на все той же открытой веранде, не молчал больше, а рассказывал мне про то, про это.

Например, он поведал мне тайны спиритизма. И даже сообщил некоторые слова и выражения марсианского языка, продиктованные ему в свою очередь медиумом во время сеанса.

Эти развлечения относились к поре его антинаучной ставропольской молодости. Спиритов за их резвым столиком посещал некий Арсакий, дух раскаявшегося среднеазиатского злодея, очень древний по нашим меркам. Пятого, что ли, века...

Потом Сергей Андреевич опять завял, снова втянул себя в себя, и богдыханом тихо сидел на веранде. И только когда кто-нибудь проходил мимо, по- караульному спрашивал: "Кто идет?!"

Жизнь медленно покидала этого загадочного и замечательного человека.

После его смерти я получил в наследство три его книги. Это "Джангариада", "Гессериада" и "Сокровенное сказание". Перевод и научный комментарий в каждой из них. Я подивился глубине и научной обширности этих книг, и главное, литературному дару, который явлен в переводах с монгольского на русский.


***

Самыми дружественными нашей "монголоидной" даче были арабист Иосиф Абгарович Орбели и китаист Василий Михайлович Алексеев - приятели Сергея Андреевича.

Алексеева я плохо помню. Он умер в 1951 году. У нас дома есть его книга "Китайская народная картинка", и она замечательная. Читать ее - большое удовольствие.

Но Орбели память сохранила хорошо. Директор Эрмитажа был очень колоритен. Темпераментный армянин. В развевающихся седо-черных волосах - лицо ветхозаветного пророка с пылающими жизненной силой очами. Растительность этой выразительной головы не была тронута никакой ограничительной стрижкой, она бушевала, как хотела...

Его фигуру портила сутулость. Она же придавала ученому какое-то колдовское инфернальное выражение. Мы его звали "дядька Черномор". Тогда ему было уже за 60.

Иосиф Абгарович хотел наследника, давно хотел. Ему не везло. Не допуская мысли о своей причинности в этом деле, он, говорят, менял жен. И добился-таки своего.

Антонина Николаевна Изоргина, коллега, соратник и последняя жена, была не только хорошим искусствоведом. (Она пробила и издала книгу Джона Револда "Импрессионизм" - символ поднятия "занавеса" в искусстве, приобщения к мировой культуре). Она родила Иосифу сына Митю.

Маленький Митя был смышлен и забавен. Его просили, например, показать "как папа ходит". Он закладывал руки за спину и шел, наклонившись вперед, на чуть согнутых ногах. Папа эти имитации поощрял.

Увы, Митя был запечатлен печатью недолгого века. У него был , кажется, врожденный порок сердца, и он умер совсем молодым, не дожив и до 30 лет.

В поселке был и другой Орбели, крупнейший военный медик. Он был сед, благообразен, аккуратно подстрижен. И тоже красив. Статус Леона Абгаровича требовал аккуратности и выправки. Он не мог себе позволить пускать по ветру свою бороду, как его братец... и не позволял. Какое там! Мы видели его в генеральских лампасах. Ходили слухи о том, что оба брата пострадали в ходе каких-то научно-полицейских чисток, то есть, претерпели нападки ортодоксальной научной критики - каждый по своей части.

И когда дачу притеснителя одного из них потревожили какие-то злоумышленники, остряки поселка утверждали, что ее погромили темпераментные Орбели.

За столом у Сергея Андреевича Иосиф Абгарович рассказывал смешные истории. Хозяин краснел и сотрясался от беззвучного смеха и ласково посылал уморительного рассказчика "к ярмонаху"...

В Эрмитаже я как-то стал свидетелем такой сцены. Фотограф-профессионал со всей аппаратурой работал с одной из картин. Проходивший мимо директор, поравнявшись с фотографом, встал на одну ногу, высунул язык и сказал: "Снимите старого армяшку!"


***

Василий Васильевич Струве [2], крупный, розовый, ясноглазый немец, тоже иногда захаживал к деду Сергею. Большой ученый светился доброжелательством ко всем и какой-то тоже доброй чистотой. А простодушием напоминал блаженного мистера Дика из "Давида Копперфильда". Особенно, когда рассказывал очень детские анекдоты и сам веселился при этом. Наверное, бывал он и в других настроениях, но я видел его только таким.

На участке его дачи была крокетная площадка, и он иногда играл с нами и со своими младшими родственниками. Крупный, розовый, простодушный...


***

Дача Иоффе, великого физика, стояла на главной улице поселка. Сквозь невысокий прозрачный забор в первые годы существования поселка можно было видеть хозяина дачи в белой посконной рубахе, босого, орудующего тяпкой на огородной грядке. Ничего, впрочем, особенного. Здоровый образ жизни...

Забавна была чета Фоков [3].

Академик был велик ростом, массивен, круглолиц и моржовоус. Он прогуливался по поселку под ручку с женой и со слуховым рожком в кармане. Он иногда останавливался, снимал очки, поворачивался к жене, и они долго целовались. Такое парижское поведение было тогда в диковинку. Да и возраст... Совершая такие вот лирические паузы, они добредали и до залива.

Умирали один за другим академики. Шли годы, и уже мало кто остался в живых. А Фок еще жил. И мне казалось, что его спасала от смерти любовь и эти "законные" поцелуи.


***

Гравий нашей улицы бороздила порой тележка знаменитого художника Натана Альтмана. На тележке покоилась маленькая лодка. Я даже не уверен, что это была тележка, а не лодка с колесиками. Или, можно сказать, тележка-амфибия. Казалось, колесики были конечностями самой лодки. Такое уж существо.

Альтман довозил свою лодку до Маркизовой Лужи. Отчаливал и ловил рыбу. Вылавливал ли он что-нибудь или просто отдыхал - мне неизвестно.

Альтман говорил по-русски с сильным акцентом. Одни приписывали это диковинное произношение тому, что он долго жил Париже, другие - еврейскому происхождению.

В 50-е годы Натан Исаевич председательствовал в художественном совете фонда, отстаивал, как мог, все смелое, необычное. Защитил однажды и нас, то есть нашу работу - оформление витрин ателье №1, которое яростно осудило население города (сотни писем в обком) и забраковал испуганный заказчик. Работа делалась братьями Трауготами при моем пособничестве.

Альтман жил долго (Альтман - старый человек по-немецки) и долго возил свою амфибию по Курортной (главной улице), скатывал с высокой горы и беспокоил серые воды залива.


***

Амфибия жила в сарае (или гараже) у Владимира Ивановича Смирнова, комаровского аборигена - крупнейшего математика.

Владимир Иванович был по-старинному вежлив и обходителен. При встрече с кем бы то ни было, с ребенком, с академиком, он останавливался, кланялся (по-настоящему кланялся!) и снимал при этом шляпу.

Он был похож на того улыбчивого, человечного и ласкового Ленина, каким изображала советская традиция этого беспощадного революционера. С той разницей между ними, что Владимир Иванович таковым и являлся.

Кроме того, математик был разносторонне культурным человеком. Он знал языки и хорошо играл на фортепьяно.


***

Индуист Алексей Петрович Баранников [4] был строен и худощав, как индийские йоги. Он ходил в любую погоду на залив со складным креслом и подолгу сидел у моря. Увы, это не было чудаческой прихотью. После операции на легких Алексею Петровичу не хватало воздуха.

Из недр его дачи однажды появился человек, который любил ловить змей. В этом тоже было что-то индийское. Он привлек меня к этому занятию и показывал, как надо грамотно ловить гадюк. Гадюки жили прямо в лесу, за баранниковским забором.


***

Замечательные бабушки были у моего друга Бори Власова [5]. Родная - Анна Михайловна- пела когда-то в Мариинском театре. Она тщательно следила за собой до конца своих дней. Нарядная, подпудренная, подрумяненная, она ходила по саду, составляя красивые букеты для писания акварелью. Писала она очень симпатично, и одна ее акварель долго потом висела на стене гостиной.

Анна Михайловна была с нами очень приветлива. Она обо всем расспрашивала - спокойная, свежая, ароматная, в блузке с воланами на груди, в длинном темно-васильковом шелковом халате, неувядаемая живая жительница обрушенного взрывами и бурями столетия.

Не менее живой и любознательной была Наталья Федоровна, сестра академика. Но она была совсем другая, совсем не парадная, не торжественная, как Анна Михайловна, - сухонькая, будничная. Но, увы, забывчивая, запутавшаяся в бурной хронике истории.

"Костя... Да, кстати, ведь вы - Николай - откуда же Костя? - Ах так... Говорят, Вы только что женились. Что же вы тут, в Комарове? - поехали бы в Италию, там очень красиво..."

Тут бесцеремонно влезает в разговор Боря, напоминая "бабе Тюше" (Борин вариант имени Натальи Федоровны) о том, что "крейсер "Аврора" залпами своих пушек..." и т. д.

"Ах, да!.. Италия... все это было до катастрофы. Простите, Костя, простите!".


***

Сразу после заселения поселка высокоученые дачники стали скоропалительно умирать. И строгие, сухие, значительно-сдержанные, и милые доброжелательные чудаки. Понятно. Ведь многие из них были сверстниками Ленина и Блока.

Большинству этих людей занять их высокое положение в науке и жизни помогли их таланты и усердие. Возможно, были и другие способы достижения целей. (О, конечно, в обществе, деформированном террором и доносительством, были...) Но я про это ничего не знаю.

Эти аристократы духа были чрезвычайно просты в быту. Их, именитых, седовласых, легко узнаваемых в толпе, трудно было уговорить, например, пройти без очереди в магазине. (Толпы дачников осаждали тогда комаровские прилавки).

Конечно, они были привилегированным сословием. Им привозили продукты на дом. У некоторых были домработницы. Но совсем избежать реалий быта - магазинов, бань, трамваев, водопроводчиков - мало кому удавалось. Приходилось, так сказать, "касаться". И тут сказывалось воспитание и моральный кодекс старых интеллигентов, обломков разрушенной эпохи.

Это был мир редкой для нашего времени образованности и, конечно, высокой культуры общежития. В диалогах, компании была пластика ощущения собеседника, чуткого отношения к его личности, умение не позволять себе превалировать. Это свойство с грехом пополам передалось следующему поколению - от дедов к отцам. Но уж совершенно погибло в наше время. Мы не умеем слушать, мы перебиваем друг друга. В разговорах нет хорошего, для всех удобного модуля общения. Ярмарка тщеславия и самолюбия.


***

Приятельство с Максимом Шостаковичем принесло несколько поверхностных, но симпатичных наблюдений его великого папы.

Дмитрий Дмитриевич часто имел отсутствующий, потусторонний вид. Это и понятно. Музыка, особенно великая, я думаю, делается "по ту сторону"...

Дача Шостаковича была рядом с поселком, в сосновом лесу, у железной дороги. Ее строил уже при нас старый Варзар, тесть композитора. Хлопотал, наблюдал за строителями.

Невозможный Максим относился к старику шутейно, непочтительно. Помню, как он пугал серо-седого глазастого старца мотоциклом: "У, старик-лесовик!" Лесовик пугался.

Однажды Максим предложил мне: "Кока, давай я тебя прокачу. Ты только садись задом наперед. Давай, давай, садись! Садись, чувак, быстрей - не пожалеешь. Это замечательное ощущение".

...На участке в это время "колбасились" (по выражению Власова) еще несколько приятелей Максима. У ствола сосны стояла заткнутая газеткой бутылка водки, к которой мы понемногу прикладывались, (боюсь, что в 15 -16 лет начались первые пробы спиртных напитков.)

Я сел, конечно, из вечной своей слабохарактерности. Руками, отставленными за спину, ухватился за ручку заднего сиденья...

Это было жутко!.. Шутник коварно обманул меня - ощущения ужасные. Он стал кружить между соснами, норовя проехать как можно ближе к стволу. Стволы, мелькая, летели назад... Инерция тянула меня рухнуть лицом в землю. Голова кружилась. Все веселились. Максим - всех более. Когда аттракцион окончился, он поднес мне бутылку, чтобы я глотнул для успокоения нервов.

...Только Максим заткнул и приставил к сосне бутылку, как из дачи вышел его папа.

Дмитрий Дмитриевич почему-то вдруг очень застеснялся всех нас. От этого он стал нелепо обходить всех подростков и здороваться за руку. Покосился на бутылку и совсем смутился. Повернулся к дому. Посмотрел на крышу и сказал: "Странно: лето - а из трубы дым идет..." И ушел, ушел обратно в дачу... А ведь направлялся куда-то целеустремленной походкой.

Надо сказать, что сын с отроческих лет воспринимал отца проникновенно и благоговейно. Мне даже кажется, что серьезным музыкантом сделала его эта заворожившая его на всю жизнь аура отцовской музыки. Более, чем домашнее и консерваторское воспитание.

Тут, по теме музыки, уместно вспомнить другого комаровского и уже чисто петербургского гения - Олега Каравайчука. Я с ним не знаком, но вижу его всю жизнь, с отрочества. Встречаю в совершенно в неожиданных местах.

Узнал я о нем давно, в 50-х, от Жени Овсеевич. "Здравствуй, Каравайчук", - сказала вежливая Женя странному длинноволосому человеку в берете, большом и плоском.

"Не мешай", - сказал человек.

Женя мне объяснила, что это Каравайчук, слывущий гениальным музыкантом.

Каравайчук невысок, тощ, похож на чудаковатую эмансипированную старушку. Он ходит всюду один. К окружению он, похоже, индифферентен. Смотрит внутрь себя.

Он не столь знаменит, как Шостакович, но тоже легендарен. Уже в Мурманске, куда меня определила судьба, я слышал от одного музыканта, что Каравайчук мог сесть за рояль и импровизировать музыку, которую растерянные профессора консерватории принимали за Баха. Он с легкостью имитирует любые стили. Каравайчук написал удивительную музыку к десяткам фильмов.

"Гражданочка, не забудьте сдачу" - кричала вслед торопящемуся на поезд Олегу Каравайчуку пожилая кассирша вокзала.

Это было вчера. В лето 1999...

А сегодня моя жена встретила неимоверного и замечательного уже в Петербурге. Он тоже делал нечто уже необычное - читал газету на, может быть, одном из немногих в городе газетных стендов.

Вчера, когда я встретил музыканта, я хотел сказать ему: "Здравствуйте, преклоняюсь и чту. Вы замечательный музыкант". Но осекся, вспомнил, что могу "помешать"...


Примечание 1: Родился в 1937 году. Окончил институт имени И.Е. Репина. Художник-график, живописец, член союза художников. [обратно к тексту]

Примечание 2: Академик, востоковед, автор научных трудов по истории Египта, Ирана, Двуречья и др. (1889-1965) [обратно к тексту]

Примечание 3: Владимир Александрович Фок (1898 - 1974), физик-теоретик. [обратно к тексту]

Примечание 4: Филолог, академик, помимо прочего, автор трудов по языку, быту, фольклору и истории изучения цыган (1890-1952). [обратно к тексту]

Примечание 5: Внук В.Ф. Шишмарева (1875-1967), академика, филолога, исследователя истории французской поэтики. [обратно к тексту]


Пчела #33 (май-июнь 2001)

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"