Отцы и дети

Татьяна Мнёва


Будущего классика русской литературы, Сергея Тимофеевича Аксакова, родители привезли в Петербург для определения на службу в 1808 году. Было ему в ту пору 18 лет. Совершив необходимое количество визитов и поручив дитя знакомому ещё по Уфе Василию Васильевичу Романовскому, родители уехали, а молодой человек остался служить и набираться ума в столице.

Василий Васильевич Романовский был членом масонской ложи "Умирающего сфинкса", основанной А.Ф. Лабзиным в 1800 году и просуществовавшей до самого закрытия масонских лож в 1822.

Александр Федорович Лабзин - фигура очень крупная. О его истинных планах и амбициях можно сейчас только гадать, но, конечно же, он был не просто великим мастером одной из масонских лож, каковых в те годы были многие сотни. Лабзин написал и перевел множество книг, в основном, мистического содержания, несколько раз пытался издавать ежемесячный журнал такого же направления. Мастером ложи он был крайне деспотичным, в ложе царила обстановка беспрекословного подчинения братьев любому его слову. Они слушались его, "как дети отца", по выражению жены Романовского, терпеть не могущей масонов вообще и Лабзина в особенности.

Был он человеком очень умным, образованным, и к тому же наделенным редкостным обаянием, почти гипнотическим взглядом и способностью очаровать и подчинить себе почти любого. Когда стало ясно, что усилия Романовского по обращению молодого человека "в истиную веру" не дают желаемого результата, Лабзин занялся Аксаковым сам.

Братья ложи "Умирающего сфинкса" иногда ставили домашние спектакли, и на эти спектакли приглашались не только посвященные. На один из таких вечеров с последующим ужином и был позван Лабзиным юный любитель литературы, театра и прочих изящных искусств.

Спектакль, на взгляд Аксакова, был чрезвычайно хорош, и актеры играли отменно. Но Аксакову было страшно. У одного из актеров накануне умер отец, но он, сдерживая слезы, по повелению магистра играл свою роль, и доиграл до конца, и остался на ужин, и даже, после сурового окрика Лабзина, попытался петь вместе со всеми гимн. Такое слепое повиновение потрясло Аксакова, потрясло его и жестокосердие Лабзина. Короче говоря, членом ложи Аксаков не стал, от дальнейших посещений подобных мероприятий воздержался, и Лабзин при случайных встречах уже не только не говорил с ним, как с единственным среди прочих, достойным самого благосклонного внимания, но даже и не здоровался, делая вид, будто никогда в жизни не был знаком с этим малоинтересным юнцом.

Романовский тоже махнул рукой на мальчишку, который не понял своего счастья, и стал относиться к нему просто как к сыну своих добрых знакомых, от которого нечего ждать ввиду его молодости и глупости.

Тем бы все и кончилось, если бы в Комиссии составления законов, где Аксаков служил переводчиком, не покончил вдруг с собой некто Вольф. Из записки, найденной на столе умершего Вольфа, было очевидно, что он помешался и уморил себя голодом. "Он исполнил это довольно затейливо,- пишет Аксаков,- он не ел несколько дней сряду и, чувствуя, что начинает слабеть, рассчитал и отпустил своего наемного слугу, сказал своим соседям, что уезжает, запер снаружи свою комнату и, точно, ушел перед вечером; но в ту же ночь воротился и заперся изнутри. <…> Когда по прошествии нескольких дней хватились Вольфа и разломали дверь его квартиры, то нашли труп несчастного самоубийцы, лежащий посреди комнаты. Замечательно, что во всех четырех углах, на столах и стульях нашли по нескольку нетронутых белых хлебов. Очевидно, что жалкий страдалец подвергал себя ужасному испытанию голода и выдержал его." Письменные сочинения Вольфа взял себе благоволивший ему начальник.

Аксаков вовсе не подозревал Вольфа в принадлежности к масонству и рассказал Романовскому историю этой смерти просто как ужасную новость. Романовский же, выслушав рассказ, с горестным увлечением сказал: "Боже мой! Можно ли было этого ожидать! Иван Федорович Вольф был хотя лютеранин, но шел по истинному пути: он был человек добродетельный, кроткий и тихий; где мог он почерпнуть силы для совершения такого страшного, мученического подвига? Без сомнения, эти силы были дарованы ему свыше."

Естественно, Романовскому оказались необходимы бумаги мученика. Добыть эти бумаги у Аксакова не было ни малейшей возможности, он это прекрасно знал, но объяснить упертому Романовскому не имел никакой возможности - объяснений тот не слышал и твердо стоял на своем.

Понимая, что от Романовского ему так просто не отделаться, Аксаков пообещал списать из этих бумаг хоть сколько-нибудь и засел за работу.

Он написал 9 отрывков, состоявших из пустого набора слов и великолепных (?) фраз без всякого смысла. Приемы были заимствованы из мистических книг, в том числе из самого Лабзина.

Он привез эти бумаги Романовскому и, читая их вслух, несколько раз останавливался, говоря: "Какая дичь, какая бессмыслица, какая галиматья!" Но старик с сожалением улыбался, повторяя любимые свои выражения, что "это не при вас и не для вас писано".

Читан был этот текст потом и на собрании у самого Лабзина, обсужден и признан вполне драгоценным.

…В середине 80-х годов я сидела вечером в котельной. Многим кочегарам по вечерам не сидится на месте, они бродят по соседним котельным - чаю попить, поговорить, с соседями познакомиться. В мою котельную забрела моя одноклассница. Обрадовалась знакомому человеку. От чая отказалась, и, не теряя зря времени, быстро рассказала историю своей печальной жизни.

Она работала актрисой. Много лет. Актрисой оригинального жанра. Ездила с труппой по курортным и другим городам и что-то такое делала вроде жонглирования. Она страшно устала от одиночества, гостиниц и жгучих брюнетов. Она разуверилась в жизни и была несчастна. А теперь она счастлива. Отдых измученному телу она нашла в соседней котельной, а покой истерзанной душе - в Семье. Семья - это счастье. Так она рассказывала.

Идея Семьи проста до гениальности: все Дети отдают свою зарплату Отцу, а затем Отец выдает Детям столько, сколько им, по его мнению, необходимо. Все. Нет, еще: в воскресенье вечером те Дети, которые в этот момент не на работе, собираются вместе и вместе читают Библию. Иногда сам Отец, но чаще - кто-нибудь из назначенных им Старших Детей - остальным Детям Библию толкуют. Теперь, действительно, все.

Отец выдает Детям деньги по справедливости. Одиноким дается меньше, чем многодетным. На это моя одноклассница обратила мое особое внимание. При этом Дети без всякого усилия воли сразу избавляются от вредных пристрастий к табаку, алкоголю, кофе, лишней одежде, нездоровой пище и покупке ненужных книг. Потому что из книг человеку нужна только Библия. Таким образом дети быстрым шагом идут к абсолютной святости.

Мне стало скучно. Глаза моей одноклассницы загорелись оранжевым огнем и тихий голос ее окреп. "Скоро, - заговорила она этим новым голосом, - наступят ожидаемые времена, и тогда только Отец и его Дети останутся навечно на этой земле, прочие же канут в беспросветное ничто. Но пока еще можно успеть спастись". Как-то примерно так. Короче говоря, так по ее словам получалось, что через некоторое небольшое время только внесенные в бухгалтерскую книгу Отца будут пахать, сеять, сидеть в котельных и обучать детей основам правописания. Последнее меня разозлило больше всего. Мы расстались, как мне казалось, навсегда.

Она позвонила мне через 12 лет и сказала: "Помнишь, мы с тобой разговаривали о Библии?"

Ее голос был печален, последние годы она не жила в Питере, а ездила по маленьким провинциальным городкам, потому что у Отца стало слишком много детей, и ему стало трудно всех их кормить, и поэтому Отцу нужно все больше зарплат, а для этого нужно еще больше Детей, и вот она ездит по городам и разговаривает с людьми о Библии... О том, что ждет за пределами этого света не учтенных в смете Отца, она на сей раз не говорила, и последним ее аргументом было подарение лично Отцом Библии каждому из новых Детей. Мне показалось, что от моего согласия принять такой подарок зависело время, которое она сможет провести в родном городе до своего неминуемого отъезда.

Прощаясь, она спросила у меня телефоны наших одноклассников. Я дала ей два телефона. Один принадлежит человеку, чья душа давно и, видимо, навсегда отдана какому-то наспех перекроенному для здешней местности азиатскому учению, которое он постигает босиком, в белых одеждах и в полном молчании. По другому телефону ей ответит фанатичная поклонница уринотерапии. Представив себе возможные варианты диалогов, я развеселилась; может быть, напрасно.

Теперь снова об Аксакове: тайна шутки над масонами страшно тяготила Сергея Тимофеевича. Он долго думал, кому бы эту историю рассказать, и выбрал, наконец, человека, которого называли "могилой секретов". Ему-то Аксаков и открылся во всем, ожидая, что тот посмеется. Но тот пришел в ужас. И велел никому об этом обо всем не рассказывать. И еще прибавил: "Сохрани тебя Бог, если ты проболтаешься! Я сам в молодости был масоном. Если они узнают твой обман - ты пропал. Даже мы с тобой никогда уже говорить об этом не будем". Проверять утверждения своего приятеля Аксаков не стал. Скоро он уехал, а возвратясь через год, "нашел уже почти всех в другом положении".

Свои воспоминания об этой истории С.Т. Аксаков записал только через 50 лет, в декабре 1858 года, уже стариком. Остальных участников этой истории давно не было в живых. Но и при этом далеко не все названы в воспоминаниях своими собственными именами.


Пчела #33 (май-июнь 2001)

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"