Один из семи

Ольга Рубинчик


В январском номере "Пчелы" уже упоминалась выставка "Реквием", проходившая в конце прошлого года в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, и публиковались связанные с ней материалы. Сотрудники музея ставили себе задачу назвать хотя бы небольшую часть имен из того списка, о котором Ахматова писала:

"Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать".


Был на выставке специальный раздел, посвященный репрессированным ленинградским востоковедам. Значительную его часть составляли материалы из архива академика В. М. Алексеева (1881-1951), создателя новой школы отечественного китаеведения, которые передала для выставки дочь Василия Михайловича - Марианна Васильевна Баньковская.

Из девяноста сотрудников Ленинградского восточного института в сталинские годы было репрессировано сорок. В статье научного сотрудника музея О. Е.Рубинчик рассказывается об одном из них - об ученике В. М. Алексеева Николае Александровиче Невском [1].

В архиве В. М. Алексеева сохранились материалы, показывающие, сколь близкими и важными были его отношения с учениками. М. В. Баньковская посвятила свою жизнь наследию отца и сохранению памяти о его учениках. В альманахе "Петербургское востоковедение" (Вып. 4. СПб, 1993) была опубликована ее статья "Семь ярких вспышек". Герои статьи - Н. А. Невский, Ю. К. Щуцкий, Б. А. Васильев, Н. С. Мельников, А. А. Штукин, В. М. Штейн, А. А. Вельгус - ученики Алексеева; те, кому он дал такое определение: "Яркие вспышки среди безвольного серья, симулянтов приличия".

О своем студенте Николае Александровиче Невском В. М. Алексеев писал: "Мой двойник, только сильнее и вообще лучше".

Существует фотография Невского с надписью: "Дорогому Василию Михайловичу Алексееву в память многократных совместных бесед, вдохнувших в меня любовь и интерес к странам Дальнего Востока. Ваш одухотворенный облик будет вечно служить моей путеводной звездой. Один из семи. Н. Невский. С.-Петербург, 29 января 1914 г."

В архиве М. В. Баньковской сохранился переснимок с этой фотографии. Подлинник в 1945 г. жена Алексеева Наталья Михайловна подарила Елене Николаевне Невской - дочери ученого, т. к. после обысков и арестов в доме Невских почти ничего не осталось: фотографии, документы, вещи были конфискованы. Елена Николаевна восстанавливала семейный архив, получая материалы от друзей и знакомых.

Николай Александрович Невский родился в 1892 году в городе Ярославле в семье судейского служащего. Рано потерявший родителей (он лишился матери в 11 месяцев, а отца - в 5 лет), Н. А. Невский воспитывался в семье родственников по материнской линии в городе Рыбинске. В 1900 году поступил в Рыбинскую классическую гимназию, которую окончил в 1909 году с серебряной медалью. Во время учебы получал небольшую стипендию, а, кроме того, начиная с четвертого класса, подрабатывал репетиторством.

После окончания гимназии подал документы в Санкт-Петербургский Университет на факультет Восточных языков и даже поступил туда, но, как сам Николай Александрович писал в 30-е годы в своем Curriculam Vitae: "уступив желанию немногочисленных родственников и директора гимназии - математика, держал конкурсный экзамен в Петербургский технологический Институт, где и занимался в течение года техническими науками". Однако "летом 1910 года вновь подал заявление на Японско-Китайский разряд Восточного факультета и, получив извещение о зачислении студентом, навсегда порвал с техническими науками. <…> По окончании университета в 1914 году оставлен в университете для подготовки к профессорскому званию по японской кафедре. Но, будучи оставлен без стипендии, поступил по вольному найму на нумизматическое отделение Государственного Эрмитажа, где занимался описанием дальневосточных монет <…>. В 1915 году был командирован в Японию, где первое время занимался главным образом вопросами синтоизма, приведшими в дальнейшем к изучению этнографии и фольклора".

Живя в Японии, Невский переписывался со своими тетушками. Из письма Невского Е. В. Афросимовой от 22 ноября 1915 г.: "Дорогая тетя Лена, простите, что так долго ничего не давал знать о себе и своем существовании в Стране Восходящего Солнца. Живу с товарищем на окраине Токио в снятом домике. Дом чудный новый и место тихое и красивое. Вся улица сплошной сад, почему и наз. Hayashicho, т. е. Лесная улица. Никакие шумы не долетают до нашего домика. Сиди и занимайся". Сохранилась открытка от 31 декабря 1915 г. с рисунком Н. А. Невского, на котором изображена японка с картами. Открытка адресована З. В. Лебедевой: "Место нашего домика глухое, уединенное - совершенно не долетает никакого шума, в особенности же грохота пушек и стона раненых".

Путешествуя по островам и горным районам Японии, Невский изучал японские диалекты, быт и фольклор разобщенных японских провинций, чем способствовал их объединению.

Вновь процитируем Curriculam Vitae: "После Октябрьской революции, когда перестали присылать стипендию, вынужден был поступить на японскую службу (по вольному найму) в Коммерческий институт в г. Отару на о. Хоккайдо в качестве преподавателя русского языка, где проработал до 1922 года. В 1922 году, когда в г. Осака был основан Институт Иностранных Языков, был переведен туда в качестве штатного иностранного профессора русского языка. Одновременно с этим был приглашен в Киотский государственный университет для преподавания русского языка, но где также читал лекции по айнскому языку, усвоенному во время пребывания в Отару, и по диалектологии южно-рюкюских говоров. Будучи приглашен акад. Алексеевым и проф. Конрадом вернуться в СССР, вернулся в Ленинград осенью 1929 г. и тотчас был зачислен в штатные доценты Ленинградского восточного Ин-та им.Енукидзе и Ленинградского ГосУниверситета. С 1930-го года был зачислен в штат служащих в Ин-т Востоковедения при Академии Наук для занятий в Японском кабинете и в Рукописном отделе по тангутским фондам". Жена Н.А.Невского и его маленькая дочка в это время находились в Японии.

История этого брака такова. Николаю Александровичу была нужна помощница в работе, знавшая японский и английский. Он обратился с просьбой найти подходящего человека к своим друзьям. Так в 1920 г. в его жизнь вошла девятнадцатилетняя Исоко Мантани.

Из воспоминаний Е. Н. Невской (альманах "Восток", 1992, N 5): "Мама, японка, родилась на острове Хоккайдо в деревне Ирика. Она получила среднее и музыкальное образование, превосходно играла на японском инструменте бива и пела под его аккомпанемент. В Японии она успешно выступала как исполнительница старинных баллад. Ее артистическая фамилия была Кекурэн. Вопреки воле родителей, мама вышла замуж за русского и сочеталась с ним браком в генеральном консульстве СССР. После отъезда мужа на родину она подвергалась преследованию со стороны полиции, поэтому даже вынуждена была некоторое время скрываться у друзей. Она тяжело переживала разлуку с мужем и, как только пришел вызов от него, бросив родных, друзей, работу, не зная языка, сразу уехала в чужую страну, чтобы соединиться с любимым человеком. Было это в августе 1933 г. А в 1934 г. она уже работала преподавателем японского языка в Ленинградском восточном институте (ЛВИ) и Ленинградском институте истории, философии и литературы (ЛИФЛИ). Она была перегружена работой, но, несмотря на это, всегда оставалась хорошей хозяйкой, заботливой матерью и женой.

Мама прекрасно рисовала и часы досуга отдавала любимому занятию. Я помню, как, взяв кусочек графита, боковой стороной его, она вырисовывала стволы бамбука и быстро из-под ее руки появлялись красивые японские пейзажи. У нас было много маминых рисунков, выполненных карандашом и углем. Она красиво писала как по-японски, так и "по-европейски".

"Вспоминая родителей, я окунаюсь в мир далекого-далекого детства, с которым у меня связано все самое светлое, теплое и дорогое. Жили мы в Ленинграде на Петроградской, на тихой улице Блохина (б. Церковная) в доме 17/1. С 1920 по 1925 г. в этом доме помещался Институт живых восточных языков, и поэтому несколько квартир в нем занимали востоковеды. В квартире N 5 на третьем этаже жил академик В. М. Алексеев. Когда мой отец вернулся в 1929 г. из Японии, Василий Михайлович предоставил ему две комнаты. В комнате поменьше помещался папин кабинет, весь заставленный книжными полками".

М. В. Баньковская рассказала сотрудникам музея, что она и ее сестра Люся (Любовь Васильевна Алексеева) дружили с Е. Н. Невской - маленькой Нелли. Местом их игр служил, в основном, коридор, ведь в комнатах надо было соблюдать тишину: там в своих кабинетах работали отцы. У Елены Николаевны есть фотография 1935-1936 гг.: две девочки - она сама и Люся - у Невских, возле печки, на которой стоят часы из Японии - одна из немногих вещей, сохранившихся у Е. Н. Невской от родителей. На выставке эти часы стояли в "востоковедном шкафу"- вместе с книгами ученых и принадлежавшими им предметами, в которых, как и в давно остановившихся часах, запечатлено утраченное время.

Из воспоминаний Е. Н. Невской: "Ежедневно к 9 часам утра отец уходил на работу, а возвращался вечерами часов в 7. Зимой, когда Нева была крепко скована, он всегда шел напрямик по льду. Я обычно выходила его встречать. Увидев его в конце улицы, я бежала навстречу, и мы, взявшись за руки, шли к дому. По дороге отец расспрашивал, как я провела день, какие оценки получила в школе. Придя домой, отец обедал, делился с мамой событиями дня, около часа занимался со мной (читал книжки, рассказывал смешные истории, рисовал) и… шел работать до 3-4 часов ночи. <…>

Наступил страшный 1937 год. Кругом шли повальные аресты.<…>

Николай Александрович стал возвращаться домой хмурым и подавленным и с горечью сообщал, что на работе не было то одного, то другого сотрудника. И так изо дня в день. Особенно тяжело переживал он аресты друзей: весной арестовали Мори-сан [2], в августе - Щуцкого [3], в сентябре - Васильева [4]. Ждал ареста и он. Я помню, как в начале осени собрались у нас "остатки" друзей. Сидя за сервированным столом, отец с грустью говорил о том, как с каждым днем уменьшается число сотрудников, как сужается круг друзей. Возможно, завтра уже не будет и кого-либо из присутствующих. Сам он не боится ничего, так как прожил честную жизнь, но что будет с дочерью, если его арестуют? При этих словах встал Н. И. Конрад [5] и сказал, что, если Николая Александровича это коснется раньше, чем его, он возьмет дочь к себе, воспитает и даст образование.

Отца арестовали 4 октября 1937 г. За ним пришли ночью, но он еще работал. Он сказал маме, что это какое-то недоразумение, он съездит, выяснит и часа через два вернется. Он просил не трогать ничего на письменном столе, так как, возвратясь, будет продолжать работу. В прихожую, кроме нас с мамой, провожать его вышли Василий Михайлович и его жена, Наталия Михайловна. Папа всех обнял, поцеловал, надел легкий плащ и пошел к выходу".

На выставке были показаны фрагменты групповой фотографии, разрезанной сотрудником НКВД во время ареста Н. А. Невского. Когда-то на этой фотографии были И. Мантани-Невская, Н. А. Невский и Б. А. Васильев с женой. Фрагмент с Васильевым и его женой незадолго до того отрезали сами Невские: Васильев был арестован, и хранить его фотографию было опасно. По словам Е. Н. Невской, сотрудник НКВД, вероятно, хотел вырезать и забрать изображение ее отца. Но когда мама воскликнула: "Что Вы делаете? Это же я!" - он бросил кусочки фотографии на пол. Это единственная карточка, которая сохранилась у Елены Николаевны с того времени.

Из воспоминаний Е. Н. Невской: "Через четыре дня пришли за мамой. Она сразу попросила пригласить Н. И. Конрада, чтобы он взял дочь, но услышала в ответ: "Никаких Конрадов. Дочь будет отправлена в детдом". Только после того, как мама упала в обморок, за Конрадом был послан дворник.

Так кончилась моя жизнь с родителями. Я их больше никогда не видела. Но о том, что они у меня были, и не простые, а репрессированные, да к тому же "враги народа", мне напоминали постоянно и порой в такой форме, что жить не хотелось.

Летом 1938 года арестовали Н. И. Конрада. После Конрада я жила еще в трех семьях. Те, кто брал меня к себе на воспитание, совершали большой гражданский подвиг, так как многим рисковали. Я им очень обязана и благодарна.

Когда мне исполнилось 18 лет, я решила начать поиск своих родителей. Пусть меня арестуют, но я хочу узнать, живы они или нет. Я поехала в Москву, в приемную КГБ. <…> Я приехала в шесть часов утра. Там стояла колоссальная очередь: три тысячи человек по записи, остальные уже без нее. <…>

Спустя полгода меня вызвали в КГБ и через маленькое окошечко сообщили: отец умер 13 февраля 1945 г., мать - 12 декабря того же года. В последующие годы я еще дважды посылала запрос, но получала один и тот же ответ.

И только в феврале-марте 1991 г., когда открылся доступ к "Делам", я узнала, что отец и мать, оба, расстреляны, в один и тот же день - 24 ноября 1937 г."

У Елены Николаевны сохранилось четыре свидетельства о смерти матери и отца: два ложных, с указанием заболеваний, от которых якобы умерли родители, и два подлинных, где указано: "расстреляна", "расстрелян". Подобные двойные свидетельства о смерти есть почти во всех домах, в которых был уничтожен кто-либо из членов семьи. Розовые, голубоватые, белые - эти свидетельства, как и многочисленные справки о реабилитации, "украшали" выставку, были одним из лейтмотивов.

Е. Н. Невская о матери: "А обвиняли ее в том, что в 1932 г. она была завербована своим мужем в агентуру японской разведки <…>. Мама оказалась мужественной женщиной и до конца отрицала все предъявленные ей обвинения. Возможно, такая стойкость объясняется чертой национального характера, а также великой любовью к мужу".

Об отце: "Если в тексте первого допроса имеются помарки с пометкой "исправленному верить", но с четкой подписью Невского, то в последующих - обратная картина: текст написан ровно, чисто, гладко, словно чистовик домашнего сочинения, зато в подписях буквы наползают друг на друга, а порой и вовсе какие-то закорючки.

Из допросов следует, что Невский перед отъездом на родину в 1929 г. в Осака был завербован полицейским чиновником Симадзаки..."

В 1962 г. Елене Николаевне пришло письмо из Сызрани от сокамерника ее отца В. М. Титянова. Читая это письмо, понимаешь, почему Н. А. Невский, Ю. К. Щуцкий и многие другие ученые подписывали написанные за них следователем "показания". Вот фрагмент из письма:

"Моя встреча с Николаем Александровичем состоялась 10 октября 1937 г. в мрачной камере N 54 в ДПЗ г. Ленинграда, расположенном во дворе Большого Дома НКВД. Квадратура камеры - примерно 54 кв. м. Меня на эту площадь вселили 154-м человеком… Я входил в ту же четверку, в которой состоял и Н. А. Невский. Нашей территорией и богатством было: одна железная кровать, на которой днем мы сидели и вполголоса разговаривали, а ночью использовали кровать и площадь под кроватью для отдыха… При наличии какой-то своеобразной тюремной гуманности мы свое логово распределяли так: двое спали на кровати, двое под ней, но были моменты, когда оставляли на кровати отдыхать одного, а трое ложились на подкроватную площадь. Такое "счастье" спать одному впервые выпало мне после некоторых "удовольствий" по ходу дела. Я лежал, а Н. А. и двое других из четверки применяли мне спортивные приемы массажирования ног и других конечностей…Подобное же и на таких же правах испытал и Николай Александрович. При нашем ухаживании за ним он всегда говорил одно: "Машина стала слабеть, насосы плохо качают" (обвинял свое сердце и систему кровеносную)…"

Из воспоминаний Е. Н. Невской: "Далее в "Деле" следуют "Обвинительные заключения" и "Акт" о приведении приговора в исполнение, подписанный комендантом УНКВД ЛО Поликарповым.

Где он, этот комендант, который с такой легкостью спускал курок револьвера в сторону ни в чем не повинных людей?

За один день его дежурства, 24 ноября 1937 г., были

"РАССТРЕЛЯНЫ

1 Невский Николай Александрович, 45 лет.

2 Мантани - Невская Исоко, 35 лет.

3 Васильев Борис Александрович, 38 лет.

4 Жуков Дмитрий Петрович, 33 лет.

5 Чикирисов Василий Ефимович, 33 лет.

6 Минору Мори, 29 лет.

7 Воробьев Павел Иванович, 45 лет.

8 Тубянский Михаил Израилевич, 44 лет.

9 Хван Иван Петрович, 35 лет."

Это все востоковеды. Какая нелепая смерть в расцвете сил и творчества!

Через 20 лет все они, за отсутствием состава преступления, реабилитированы"[6].

Николая Александровича Невского ожидало посмертное признание. Его научные труды были реабилитированы вместе с ним. Первым (в 1960 году) вышел двухтомник, посвященный языку и культуре тангутов - народа, жившего в пустыне Гоби и в XIII веке уничтоженного монголами. В результате открытия путешественником П. К. Козловым в 1908-1909 году тангутского мертвого города Хара-Хото российское востоковедение обогатилось большим количеством памятников тангутской письменности, до того почти неизученной.

"Выход в свет этого фундаментального труда, - рассказывает Е. Н. Невская, - вызвал сенсацию среди ученых всего мира. Это событие сравнивали с расшифровкой иероглифов на египетских пирамидах, говорили, что автор достоин золотого памятника. Ответной реакцией в нашей стране было посмертное присвоение Н. А. Невскому звания лауреата Ленинской премии".

На выставке в "востоковедном" шкафу можно было увидеть два огромных тома "Тангутской филологии", диплом лауреата с рельефным золотым профилем Ленина на обложке. И телеграмму, адресованную Е. Н. Невской: "Поздравляю премией = Конрад", - посланную другом семьи, который выжил и получил известность при жизни.

В последующие годы был издан и ряд других работ Н. А. Невского. Книги "Айнский фольклор" (М., 1972) и "Фольклор островов Мияко" (М., 1978) посвящены аборигенам островов Японии. Книга "Материалы по говорам языка цоу. Словарь диалекта северных цоу" (М., 1981) посвящена племени цоу, живущему на острове Тайвань. Язык цоу относится к языкам индонезийской группы. На сегодняшний день племя цоу состоит из тысячи человек. Книга, содержащая словарь языка цоу, в 1995 г. была издана также и по-китайски (перевод на китайский проф. Б. Л. Рифтина в соавторстве с китайскими учеными) - в количестве тысячи экземпляров, чтобы каждый член племени имел такой словарь.

Николая Александровича Невского до сих пор высоко почитают в Японии, его считают "одним из отцов японской этнографии". Биограф Невского профессор Кюндзо Като потратил 10 лет жизни, чтобы побывать во всех уголках Японии, в которых побывал русский ученый, и в 1976 г. выпустил книгу о нем под названием "Небесный змей". Даря книгу Е. Н. Невской, Като написал по-японски и по-русски:

"Елене Николаевне.
Эта книга, посвященная Вашим родителям, получила премию Осараги Дзиро. Она удостоена такой высокой чести только благодаря их содержательной и благородной жизни.

Сердечно благодарю Вас.

Като.
28/ IX-76 г. Ленинград".

Имя Н. А. Невского известно каждому японцу, получившему среднее образование. В этом убедилась Е. Н. Невская, когда ее в 1989 году с большим почетом принимали в Японии. В городе Отару, когда машина, в которой возили Е. Н. Невскую, остановилась возле книжного магазина, на улицу вышла хозяйка магазина и поклонилась Елене Николаевне до земли. Японцы объяснили: узнав, кто сидит в машине, эта женщина вышла, чтобы приветствовать "дочь такого великого человека".

Сама Елена Николаевна - не востоковед и даже не говорит по-японски (японский язык изучают обе ее внучки). Многие годы Елена Николаевна проработала врачом в Научно-исследовательском институте детских инфекций. Ей часто приходилось работать в экстремальных условиях, спасать детей, которые, как считалось, неизбежно должны были погибнуть. Думается, невероятную работоспособность она унаследовала от отца, а от матери - очарование и способность к подвигу.


Примечания:

1. В восьмом выпуске альманаха "Петербургское востоковедение" (1998 г.) опубликована большая подборка посвященных Н.А.Невскому материалов.
[обратно к тексту]

2. Мори Миноро (1908-1937) - уроженец г. Иокогама, гражданин СССР, референт Музея истории религии.
[обратно к тексту]

3. Юлиан Константинович Щуцкий (1897-1938) - китаист, поэт, художник, музыкант, одни из подлинных представителей Серебряного века. Исследователь и переводчик древней китайской книги "И-цзин" ("Книги перемен").
[обратно к тексту]

4. Борис Александрович Васильев (1899-1937) - китаист, переводчик.
[обратно к тексту]

5. Николай Иосифович Конрад (1891-1970) - японист, китаевед, педагог. В 1922 году впервые в России основал и возглавил кафедру японской филологии на восточном факультете Ленинградского университета. В 1934 году его избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. В 1938 году был на 5 лет отправлен в лагерь в Красноярский край, в город Канск. В 1941 году был срочно возвращен в Ленинград, видимо, в связи с тем, что стране понадобились японисты для переводов японской военной литературы. Вернулся к работе, тогда же был награжден орденом Ленина. В 1958 году был избран действительным членом Академии наук. В 1970 г. Конрад получил в Японии орден, являющийся высшей наградой для иностранцев. Итоговый труд Н. И. Конрада - "Запад и Восток".
[обратно к тексту]

6. Приведенный Е. Н. Невской список неполон. По данным М. В. Баньковской, в этот день было расстреляно одиннадцать (а может быть, и больше) востоковедов. В "Ленинградском мартирологе" N3, за ноябрь 1937 г., указано, что всего 24 ноября 1937 г. было расстреляно 695 человек.
[обратно к тексту]



Пчела #32 (март-апрель 2001)

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"