Спросите женщину

Алексей Оскольский


Люди - существа раздельнополые, в чем вольны видеть то естественный порядок вещей, то досадное недоразумение, а то и источник социальной несправедливости. Свою разделенность они склонны распространять на весь мир, так что не только другие существа, но и самые разные предметы (от одежды до категорий грамматики) становятся женскими либо мужскими. При этом другой пол предстает как "там, где нас нет" - как чужой, дразняще таинственный и недостижимый регион моего собственного существования, который никогда не удается подвести под строгую дефиницию, пригодную на все случаи жизни.

Казалось бы, пол - это чисто биологический феномен; его природная определенность (которая, на самом деле, не столь уж однозначна) теряется, однако, в культуре, для которой символическая различенность мужского и женского куда более значима, чем половая принадлежность конкретных существ. Между биологическим и символическим полюсами возникает то силовое поле, в котором складывается гендер - пол как процесс и результат игры властных отношений, конструирующих мужские и женские социальные реалии в данном месте, времени и сообществе. Гендерные роли определяют, например, что человеческим особям, имеющим женские половые признаки, подобает красить губы и варить щи, а не наделенным ими - носить галстук и зарабатывать деньги.

Гендерные коллизии существуют в любом обществе, однако далеко не везде они осознаются как проявления неравенства, господства, эксплуатации и т.д. К числу последних относится "женский вопрос" - недовольство женщин своим положением и их борьба за равноправие с мужчинами. Собственно, сам гендер, а вместе с ним - новое измерение социальной реальности, были открыты именно недовольными женщинами.

В традиционных обществах "женский вопрос" не возникает. Отношения мужчин и женщин в них жестко определены родовым сознанием: человек ощущает себя не изолированным индивидом, но частью родового тела, большой семьи, связующим звеном между потомками и предками, ответственным за продление и преумножение своего рода. Различное положение мужчины и женщины воспринимается как естественное положение вещей, а сама постановка вопроса о неравноправии полов кажется глубоко чуждой. Границы такой семьи неопределенны, и сферы приватного и публичного в ней не различены; государство с отцом-монархом во главе ощущается как ее продолжение - и как высшая инстанция, призванная справедливо решать возникающие в семье разногласия.

В жизни русского общества традиционные установки играли и продолжают играть огромную роль. Однако, при всей его патриархальности повседневный быт у нас всегда был и остается сферой безусловного превосходства женщины. Мать и хозяйка дома окружается у нас явно большим почтением, чем отец и глава семейства, который (в отличие, скажем, от немецкого Hausherr'а) в лучшем случае царствует, но не правит.

Сама ткань повседневной жизни в России пропитана женскими архетипическими установками, такими как стремление поладить со всем миром, жить в согласии с ближними и дальними (подчас - вопреки интересам дела и здравому смыслу), сочувствие к неудачникам и подозрительность к успехам одиночек (при вполне доброжелательном отношении к достижениям семьи или города), доверие "зову сердца" при пренебрежении точными расчетами и выверенными ходами… Отсюда - та пресловутая женственность русской души, которая стала общим местом рассуждений о России и ее исторической судьбе. При таком раскладе мужчине остается проявлять себя за пределами дома - на службе, в путешествии, на войне или в пьяной удали, признавая первенство жены в делах домашних.

Тяготиться своим местом в обществе женщины начали только в конце XVIII века - сначала по преимуществу в Англии, потом в других странах Западной Европы. Сама постановка проблемы равноправия полов стала возможна только там, где уже было право - в гражданском обществе, в котором человек выступает как своего рода социальный атом, свободно движущийся в общем для всех публичном правовом пространстве. Такой атомизации общества, однако, предшествовало длительное, растянувшееся на несколько столетий, становление европейского человека как индивида, постепенное обособление тела отдельной особи от родового тела. Естественно, что мужчины опередили в этом женщин, находящихся в более прочной телесной связи со своим потомством. В какой-то момент обнаружилось, что стены дома изолируют женщин от публичного пространства, от общества и мира, оставляя им лишь приватную жизнь, что вызвало их справедливый протест.

Выступая за равноправие с мужчинами, феминистки наверстывают упущенное, утверждая собственную свободную индивидность, а вместе с ней и новые принципы гендерных отношений. Но свобода индивида, как известно, кончается там, где начинается свобода другого индивида. Если это так, то свобода женщины сильно ограничена возможностью нежелательной беременности, то есть свободой (пусть пока потенциальной) эмбриона и будущего ребенка. Допустимость аборта, то есть убийства эмбриона, становится поэтому одним из ключевых вопросов женского равноправия. Но стоит ли оно того? Аргументы о том, что эмбрион - еще не человек, меня лично не убеждают: женщин (или, скажем, негров, евреев, душевнобольных и т.д.) тоже кое-кто считает не совсем людьми…

Подобно другим левым течениям - например, марксизму - феминизм выражает позицию группы людей, ущемленных властью, а потому - способных посмотреть на нее со стороны. Для марксизма таковы пролетарии, для феминизма - женщины. Как всякое левое движение, феминизм силен именно своим вкладом в познание общества, в его критику, которая сама по себе становится социальным действием - и весьма слаб в качестве идеологии, обоснования притязаний на власть; в этом качестве он не несет ничего, кроме утопий об идеальном женском государстве.

Критический же заряд феминизма породил новые культурные движения, феминистское искусство и науку, и потихоньку заставляет всех нас - и женщин, и мужчин - по-новому посмотреть на самих себя. Так, именно феминизм поставил под вопрос саму нашу половую идентичность, сформулировав представление о гендере. Современные гендерные исследования, разоблачающие хитросплетения властных техник вокруг пола и секса, демонстрируют яркие образцы интеллектуальной утонченности. При этом они вовсе не сосредоточены на проблемах женщин - вслед за ними и мужской гендер привлек к себе пристальное внимание.

В России, как известно, становление гражданского общества сильно запоздало, так что идеи женского равноправия не находили у нас широкого сочувствия и воспринимались скорее как эпатаж. Эти идеи, однако, сыграли с нами злую шутку: среди прочих, они были использованы большевиками для обоснования их тотального возврата к родовым устоям. Созданное коммунистами государство стремилось утвердить себя как большую семью-общину во главе со строгим отцом. Все его подданные уподоблялись послушным детям - существам неопределенного пола, получающим отцовское признание за свой труд. Женщины наравне с мужчинами стали класть шпалы и варить сталь; идеи равноправия обернулись безразличием к половым особенностям работников. Перед женщинами открылось масса новых возможностей для самореализации - вместе с массой новых ограничений, налагаемых тотальным контролем партии-государства. Их домашний труд никто не отменял, совмещение с работы с домашними хлопотами было и остается делом нелегким.

Впрочем, тотальный контроль не проникал в сферу семейной жизни, которая, следуя традиции, была признана сугубо женским делом. Более того, государство взяло на себя некоторые отеческие функции по отношению к своим гражданкам, такие как социальная помощь матерям или взыскание алиментов с отцов. "Женский вопрос" в СССР потерял былую остроту и приобрел чисто родовое звучание - "охрана материнства и детства". Реальные же отцы семейств, оставаясь не у дел, практиковали разнообразные варианты ухода - в творчество ли, в пьянство или в путешествие; их инфантилизм в лучших своих образцах стал тем, что потом назвали шестидесятничеством.

После краха коммунизма государство предложило гражданам играть по жестким правилам свободного рынка. Оно даже освободило пространство для этой игры, отойдя от отцовской опеки своих подданных. В результате в России потихоньку начало формироваться гражданское общество, стимулирующее становление его членов как индивидов. Перед женщинами открываются новые возможностей для жизни и карьеры - но возникают и новые проблемы.

Так, вновь стало престижно быть "домохозяйкой" - женой или подругой состоятельного человека. Иногда в этом видится возврат к традиционным устоям - что не совсем верно: состоятельный мужчина сейчас - это self-made man, оторванный от родовых устоев, и за ним не стоит большой семьи.

Оказалось востребованным старое умение женщины красиво себя преподнести. Изображения женщин приходят к нам с экранов, обложек журналов и рекламных щитов. В этом можно усматривать и унижение женщины, сведение ее до роли объекта мужского взгляда - и ее возвышение, приход к власти.

Если раньше власть достигала нашей повседневности посредством слова, то теперь она все больше обращается к визуальности, и женские образы играют тут явно не последнюю роль. В эпоху экранных технологий реальное влияние фотомодели или телеведущей на положение дел в мире вполне сопоставимо с влиянием депутата Думы.

В этой ситуации феминизм обретает новое дыхание. Нынешняя Россия интересна тем, что в ней синхронно происходят становление индивидуальности и формирование гражданского общества, подъем женских движений и рефлексии на гендерные темы. В российском феминизме поэтому найдется все. Большинство наших сограждан, однако, остаются приверженцами традиционных родовых устоев и ценностей, так что проблемы равноправия полов от них далеки.

Государство же в нынешнем его качестве воспринимается ими как непутевый отец семейства во время загула. Впрочем, когда он начинает тянуть из семьи не только деньги в виде налогов, но и молодых сыновей в качестве пушечного мяса, терпению приходит предел; солдатские матери, не отягощенные идеологией, способны посрамить даже бывалых боевых генералов.

Но не потому ли папаша может позволить себе гулять за наш счет, что мы ленивы и нелюбопытны к своей повседневности? Несмотря на обилие произносимых слов, мы невменяемы к собственной реальной жизни, у нас даже нет языка, чтобы адекватно о ней говорить.

И не по той ли причине мы столь активно отторгаем феминизм, что он готов сообщить нечто важное о нас самих? Пословица рекомендует выслушать женщину и сделать наоборот. Выслушать, однако, стоит - вдруг наша немая повседневность заговорит ее устами…



Пчела #32 (март-апрель 2001)

 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"