Владимир Пятницкий:

"У отца было одно пальто еще с семнадцатого года"


Владимир Пятницкий родился в 1925 году в Москве. Его отец Осип Пятницкий (Иосиф Таршис) - известный революционер, подпольщик, агент "Искры", один из организаторов московского вооруженного восстания. После создания Коминтерна Пятницкий возглавил Отдел международных связей и взял на себя основную организаторскую работу в Коминтерне. В 1937 году Пятницкий был арестован за выступление на июньском пленуме ЦК против передачи НКВД дополнительных полномочий и лично против Ежова. В 1938 году Пятницкого расстреляли. В этом же году были арестованы и отправлены в лагерь его жена Юлия и старший сын Игорь. Младший сын Владимир остался один. Он попал в детдом, больше похожий на тюрьму. В 1942 году в 17 лет Владимир Пятницкий пошел в армию. После демобилизации в 1948 году вернулся в Москву, но был выслан. Обосновался в Ленинграде, начал работать на Балтийском заводе. Во время "ленинградского дела" был уволен и не мог устроиться на работу до 1956 года, когда его родители и брат были реабилитированы. Тогда Владимир закончил Ленинградский кораблестроительный институт и начал работать в судостроительной промышленности, со временем стал директором завода. Выйдя на пенсию, Владимир Пятницкий опубликовал сохранившийся дневник своей матери и написал книгу об отце ("Заговор против Сталина". М., 1998). Владимир Пятницкий - один из организаторов петербургского отделения общества "Мемориал" и Ассоциации жертв политических репрессий.



"Пчела": Владимир Иосифович, в 30-е годы Вы жили в Москве в Доме на набережной. Расскажите, кто там жил, какие были квартиры, как был организован быт.

Владимир Пятницкий: До 1931 года, когда построили Дом правительства или "Дом на набережной", как его стали называть с легкой руки Юрки Трифонова, - я с ним вместе учился, многие большевистские деятели жили в Кремле. Я там часто бывал у Орджоникидзе в гостях, у Клары Цеткин. В Кремле так было: длинный коридор и маленькие отдельные квартиры по две-три комнаты, кухня общая. Была столовая на первом этаже, там все питались. Тогда была такая политика, чтобы жить вместе всем, питаться в общей кухне. Отношения тогда были более близкие, потом люди стали разделяться. После строительства Дома на набережной стали Кремль расселять. Мы жили во втором Доме правительства. Первый был на улице Грановского, там жил Молотов, Мануильский, Каганович, но там были шикарные квартиры. Отец был человеком скромным, о своих бытовых делах заботился очень мало, просто на это не было времени.

Мы жили на девятом этаже, на шестом этаже, по-моему, жил Зеленский, напротив него жил Сольц. На третьем этаже жил командарм Корк и кто-то еще. Я не обращал на них внимание, меня это не интересовало, детей у них не было. В соседнем подъезде жил Тухачевский, Стасова, Землячка, из тех, кого я знал, Кнорин, Ицкевич, Димитров, после того как вернулся из Германии. Ну с ними отец общался. Беленький - комендант Кремля, Черномордик - начальник отдела кадров Коминтерна. Детей было много, шесть или семь дворов было в доме, он был большущий, от Москва-реки до Яузы занимал место. Улица Серафимовича, дом 2, а раньше это был Всехсвятский переулок, по-моему.

"Пчела": С кем вы тогда дружили?

- С сыном Кнорина, Ицкевича - это мои друзья по ночному горшку. Женька Логинов - сын секретаря Сталина, Губерман - сын начальника канцелярии Кагановича. Мы с ними жили в одном доме, учились в одной школе.

"Пчела": Сколько комнат было в квартире?

- Я знаю, у Логиновых квартира была трехкомнатная, у нас - пятикомнатная, большая семья: двое детей - я и старший брат, мать, отец и, как только переехали, выписали из Курска отца матери и ее мачеху. Плюс домработница - семь человек там было.

Что из себя представляла квартира? Пять комнат, большущий кабинет и одновременно спальня отца, столовая и гостиная - одна и та же комната, детская, комната матери и комната стариков. В гостиной большой стол. А так как у нас вечно были люди, которым нельзя было в другом месте ночевать - приезжали конспиративные люди к отцу - ночевали там, стелили на столе матрас, спали - по одному, по два человека. Мебель вся была казенная, с инвентарными номерами, кроме письменного стола отца, который ему привезли с работы, и детских кроватей. Примерно то же самое было и у других.

"Пчела": В какие игры вы играли с вашими товарищами?

- В казаки-разбойники, катались на велосипеде. Тогда велосипеды были очень редки, а мне кто-то из коминтерновских функционеров привез маленький детский велосипед из Англии, вот на нем и катались по очереди.

"Пчела": Вы ощущали свое привилегированное положение по сравнению с другими детьми?

- Нет, не было никакого различия. У нас в доме жили и дети вахтеров, работников органов безопасности - в каждом подъезде круглосуточно дежурили три человека.

"Пчела": Как вы проводили лето?

- В 1936 году я был в первый раз в Артеке. Было интересно, потому что я впервые оказался без родительского ока.

"Пчела": А до этого?

- На даче в Серебряном Бору, но дача тоже была не наша. Один из друзей отца по московскому вооруженному восстанию - Илько Цивцивадзе - получил от Моссовета двухэтажную дачу и уступил отцу второй этаж, три комнаты. Вот там мы и были, своей дачи не было.

"Пчела": Как в 1936 году выглядел Артек?

- Сначала Артек состоял из двух лагерей: Нижний лагерь и Верхний лагерь. Нижний у моря, Верхний повыше. Заведующим был Литин. Было у него два заместителя: один по Нижнему лагерю, второй по Верхнему. Приезжали ребята из разных мест - их присылали через ЦК комсомола. Разные совершенно, и несколько человек вот таких, как бы сказать, привилегированных. Просто управделами ЦК Коминтерна просил выделить путевку для Пятницкого, для Сольца, для Логинова. Вот я с ними и был там. Отряд, 30 человек в одной комнате - девочки отдельно, мальчики отдельно. И ни минуты свободного времени.

"Пчела": Вам нравилось там?

- Нравилось, много было друзей. Это был Первый заезд. Второй раз был уже в 37 году. Появился новый лагерь - Суук-су. Это рядом с Артеком, вдоль санатория Совета миниA?тров. Я попал туда. Там был орц, комнаты, а все остальное так же: в каждой комнате отряд. Разница только в том, что из Испании стали туда приезжать дети погибших испанских революционеров. Вот я дружил с испанцами: Висенте Наварра, Франсиско Наварра и Лаура Наварра. Это были трое детей разного возраста одного погибшего командира республиканских бригад. С ними я дружил больше, чем с нашими.

"Пчела": Во что вы одевались?

- Вас интересует, что надевали люди привилегированного общества? Что было, то и было. Например, простыни у нас были, я помню, все латаные. Отец хотя и был секретарь Коммунистического Интернационала, брюки у него на заднице были латаные, протер на стульях. Было одно пальто еще с 17 года - в нем он и ходил.

"Пчела": С отцом много общались?

- Только по выходным дням. В эти дни отец уезжал на конспиративные квартиры на встречи и меня брал с собой. Мне давали цветной карандаш, толстые такие были, половина синий, половина красный, я сидел рисовал. Иногда ездили в коминтерновские спецшколы, где готовили руководителей партизанских отрядов для Запада.

"Пчела": Много было таких школ?

- Не знаю, я видел две-три под Москвой. Там меня отдавали курсантам. Курсанты там учились по 6-8 месяцев, их никуда не выпускали, поэтому со мной они играли с удовольствием. Один меня учил стрелять. Возьмет маузер в мою руку, мою руку в свою и стреляет. Я закрывал глаза, потому что боялся звука. Но был горд - я обстрелянный. Катали на лошадях. Испанец один - Антонио - питал ко мне какие-то родственные чувства. Всегда крутился вокруг меня, посадит на лошадь и водит ее под уздцы вдоль забора спецшколы. Там учился Тольятти - тогда он был Эрколи, это его настоящая фамилия, Морис Торез. С многими функционерами я там встречался, иногда присутствовал на заседаниях, сидел у кого-нибудь на коленях, дергал кого за усы, кого за бороду.

"Пчела": Заходили к отцу на работу?

- Соскучусь - приходил. У отца был секретариат, человек 12. Входишь в комнату секретариата, из нее идет дверь в отцовский кабинет. Кабинет был маленький, 5-6 стульев, для небольших совещаний. Постоянно были люди. Когда я приходил, меня охрана уже знала. Мне говорили: "Здравствуй, Вова. К отцу?". Пока я шел к лифту, звонили, и меня встречал кто-то из секретариата, провожал к отцу в кабинет. У него совещание. Он говорил: "Ты, сынок, иди пока марками займись". Меня брали за руку, и я ехал на 4 этаж. Я собирал марки, а там со всех конспиративных пунктов собиралась почта. Вот давали мне какого-нибудь мальчика или девочку, он мне вырезал марки из конвертов так, чтобы адреса не попадали..

"Пчела": После ареста отца вас с матерью сослали в Кандалакшу. Как там жили?

- Там было все очень плохо. Мать никуда не брали работать, а жрать надо было что-то.

"Пчела": Как ссыльной ей полагалось какое-то пособие?

- Нет. Полагалось только одно: приходить каждый день и подписываться, что находишься здесь. Потом она устроилась на работу плановиком на строительстве электростанции "Нива ГЭС". Дали комнатку в общежитии. Ее кровать, моя кровать, у окна стол и один стул, больше ничего нет.

"Пчела": И так вы жили до 1938 года, когда арестовали мать?

- Я попал в больницу, у меня был нарыв в паху, я не мог ходить. Сделали операцию, днем меня забрала мать, а ночью ее арестовали. Меня вынесли на кровати в коридор общежития, так как я был неходячий, комнату опечатали. Так я лежал в коридоре, кормили меня соседи, кто-чем. Потом я удрал в Москву, к Логинову. Там меня арестовали, в 13 лет. Поместили в детский приемник НКВД, Данилов монастырь, где сейчас резиденция патриарха. Нас было там трое: я, сын Сулимова - председателя Совнаркома России, и сын комдива Димаева. Там мы ожидали своей участи: Ежова арестовали, пришел Берия и было какое-то потепление. В этот момент нас отправили в детдом.

"Пчела": Как было в детдоме?

- Я не могу сказать, нормальный детдом или нет, я других не знаю. Были там малолетние проститутки, воришки, было две группы, два пахана. Вокруг авторитета крутились его, так сказать, сподвижники, постоянно ссорились и дрались.

"Пчела": Но вы к группировкам не примыкали?

- Я был все время один, потому что я не мог с ними свыкнуться. Сын Сулимова примкнул к одной, сын Димаева - к другой группировке, а я оставался один. Мне сделали темную и смотрели, как я буду себя вести. Я никому не жаловался. Обидно было ужасно. Потом сделали мне "велосипед". Берется целлулоидная расческа, ломается, вставляется между пальцами ног и поджигается. Человек спит и спросонья начинает крутить ногами. Называлось "велосипед". Мне стало очень обидно, а мебель у нас была вся железная - железные скамейки. Вокруг меня стояли ребята, которые были постарше меня. Я врезал им этой скамейкой. С тех пор я получил прозвище "псих". Больше меня никто не трогал. Потом поменялся директор детдома. Прислали одного из учеников Макаренко. Он начал у нас вводить систему макаренцев. Меня избрали председателем совета командиров, а в детдоме было 400 человек. Если вспомнить "Педагогическую поэму", там был такой Карабанов. Я был таким вот Карабановым. Познакомился с его прототипом по фамилии Калабалин, специально ездил для этого в Москву.

В школе вступил в комсомол. Потом создал комсомольскую организацию в детдоме. В 1942 году, когда немцы стали наступать к Ростову, я организовал группу станичных комсомольцев, и мы поехали копать окопы под Ростовом, под Кущовкой. Там на Маламиновских высотах рыли окопы. Немцы наступали, вся моя группа разбежалась, а я присоединился к одной из наших частей, которая проходила мимо. И вместе с ней отступал до Махачкалы через Ингушетию и Чечню. Нальчик, Прохладное, Орджоникидзе, Гудермес, Моздок - в Махачкале фронт остановился. И меня как малолетку отправили в запасную бригаду. 28 дней меня обучали владеть пулеметом, освоил хорошо, мог расписаться на доске из "Максима". Сделали меня заместителем политрука роты. ПоB?м очень строго отбирали людей на спецзадание. Я скрыл, что я сын врага народа, а говорил только, что "государственный ребенок". Этого было достаточно, чтобы меня послали в диверсионно-разведывательную школу. Я ее закончил, работал под Сталинградом в тылу у немцев.

Некоторое время в 17 лет я работал помощником прокурора района. Когда армия освободила Калмыкию, там надо было восстанавливать советскую власть. Однажды я арестовал всю партийную организацию одного села за нарушение закона. Во время оккупации они растаскали колхозный хлеб и зарыли его. Был указ, подписанный Калининым - в 24 часа сдать все государственное колхозное имущество. Нашу диверсионную группу держали на казарменном положении: если бы немцы прорвались, мы должны были бы опять уйти в степь. А чтобы мы зря не сидели, назначили нас на ответственную работу. Я целую неделю был секретарем райкома комсомола и восстанавливал комсомольскую организацию районного центра. А потом меня вызвали в райком партии и командир нашего отряда, который стал секретарем райкома, сказал: "Сынок, тебе новое задание". Он звал меня "сынок" - ему было 55, а мне 17. "Какое, батя?" Он говорит: "Будешь помощником прокурора района". Я взмолился: "Я же ничего в этом не понимаю". Он отвечает: "У тебя 9 классов образование? Ты грамотный? Ты секретарь комсомольской организации, вот тебе задание партии, иди и выполняй". А район 180 километров в длину и 60 в ширину. Я объезжал район на тачанке, на тачанке пулемет, два автоматчика со мной, мои же хлопцы из отряда. Когда я обнаружил хлеб в селе Икабурун, приехал туда на тачанке с автоматчиками, пошел к председателю сельсовета. Показал ему указ Калинина, сказал: "Распишись, что ты ознакомился". "Где хлеб?", - спрашиваю. "Нету хлеба". "Ну, что ж, будем искать. Давай начнем с тебя, секретарь партийной организации". А глаз у меня уже был набит. Идем, смотрю, глаза у него в одном месте начинают бегать. Там хата саманная и большущий забор из прошлогодней соломы - называется загата. А там так делали - вырывали яму, сверху засыпали хлеб и золу от кизяков - эта зола как цемент. Золу заливали водой, получалась защита от влаги. Я знал, что это так делается. "А что здесь?", - спрашиваю. "А ничего". Я говорю: "Копай". "Не буду". Я говорю: "Ты знаешь, кто я? Я не помощник прокурора, я партизан. А ты, сука, прятал хлеб, нам не давал. Копай!". "Не буду". Я говорю: "Хлопцы, к стенке". Поставили его к стенке, дали очередь над головой из автомата, он на колени: "Все расскажу". Выкопал хлеб - 3-4 фуры замечательной пшеницы. Дальше пошли к председателю сельсовета, у того хлеб искать. Так я обеспечил посевную в районе. Там было три госпиталя, раненые без хлеба, база снабжения - 350 километров по степи, без дорог. Детские сады - детей кормить надо. 18 человек за нарушение закона я арестовал, пригнал под пулеметом в район. Пошел неприятный шорох, меня вызывают на райком партии "Ты что сделал, сынок?". Я говорю: "Закон выполнил". "Освободи, ты что, партийная организация". Я говорю: "Какие же они коммунисты? Батя, вот закон, для меня Калинин гораздо важнее, чем ты. Я выполнил все, как положено. Ты меня так учил!". Вызвали прокурора. Отменить решение своего помощника может только он. Отменить решение - пойти против указа Калинина. Никто не захотел брать на себя ответственность. Нарушение закона тогда влекло 10 лет отсидки в лучшем случае. Ну, я стал не угоден. Меня в составе партизанской группы отправили на Тамань.

"Пчела": Давайте перейдем к тому времени, когда вы приехали в Ленинград. Это был 1948 год?

- Да. Мой год демобилизовался из армии в 1947. Меня вызвали в политотдел спецчастей ростовского гарнизона, я был тогда комсоргом 50 завода министерства вооруженных сил, и сказали, что меня не отпускают из армии, задерживают на год, нужно наладить работу завода. Послали в Капустин Яр организовывать ремонт фронтового транспорта на строительстве полигона. Этим я и занимался. Потом демобилизовался. Приехал в Москву, стал оформлять документы. А куда прописаться, никого ведь нет. Пришел к сыну Сольца, с которым с ночного горшка вместе. Говорю: "Женька, так и так. Пропиши меня у себя. Я не претендую ни на что. Мне только нужна зацепка, чтобы в Москве остаться". Он написал мне документ, что меня прописывает. Я пошел в милицию в паспортный отдел. Заявление у меня не взяли, послали к начальнику милиции, полковник такой. Он говорит: "Вот что. Чтобы тебя сегодня к вечеру в Москве не было". Я удивился, возмутился: "Как, меня, фронтовика?" Он подошел ко мне, взял меня за грудь, приподнял и говорит: "Чтобы тебя не было к вечеру" и назвал меня мудаком, что я ни черта не понимаю. Что делать? Пришел на Савеловский вокзал, куда ехать, не знаю, денег у меня было немного. А потом я узнал, что в ночь того дня была чистка в Москве, всех детей врагов народа, тем паче членов ЦК, арестовали. А потом попала мне газета, в которой было сказано, что Балтийский завод набирает людей. Первым делом в Ленинград, на Балтийский завод. А характеристика-то у меня была замечательная: "Северо-Кавказский военный округ. Политотдел спецчастей". А тут Балтийский военный завод. В характеристике написано, что я замечательный комсорг. Без всякого оформления документов приняли меня и послали комсоргом корпусного цеха. Провели через общее собрание, я комсорг цеха, а цех 800 комсомольцев. А когда коснулось документов, я же писал всюду правильно, что я сын Пятницкого... В общем, меня выгнали с завода. Тут началось ленинградское дело.

"Пчела": Оно вас коснулось?

- Меня вовремя выгнали с завода. Сначала занесли на меня руку. Уже все было подготовлено к аресту. На парткоме отчет мой - показать, что я плохой комсорг, не так воспитываю комсомольцев. А я написал письмо в КПК - Комитет партийного контроля - Шкирятову. Шкирятов работал у отца. Вместе работали на московском вооруженном восстании. Я написал: "Я коммунист. Если я в чем-то виноват, исключайте из партии. Если вы считаете меня человеком честным, защитите".

"Пчела": А когда вы в партию вступили?

- В 1946. Пришло письмо - ответ. На моем заявлении красным карандашом: "Выяснить причины политического недоверия коммунисту Пятницкому. Шкирятов". Все они сразу руки по швам: "Что ты, Владимир Иосифович, как ты мог подумать". Первый раз сорвалось. Потом началось ленинградское дело. Выгнать они меня не могли, они знали, что я могу кусаться. Просто отобрали пропуск. А я был хорошим сварщиком. У меня был высший разряд. Куда не пойду - меня никуда не берут работать. И вместе с тем по вечерам с тех заводов, куда меня работать не берут, приезжали ко мне. "Владимир Иосифович, помоги, у нас авария". Директорская машина меня отвозит, я исправляю аварию, так же на директорской машине меня увозят. На это и жил. Там прямо сделал - ничего не оформляли, в карманчик деньги сунут. И так до 1956 года.

"Пчела": Общались тогда с уцелевшими товарищами отца, со своими товарищами? Вы упомянули Шкирятова...

- Шкирятов подлец. Со Стасовой общался.

"Пчела": Она приезжала?

- Нет, я бывал в Москве. У Стасовой обычно, когда я говорил, что приеду, заставал жену Феликса Эдмундовича. Муранов - депутат Четвертой Государственной Думы от коммунистов. Он мне как второй отец был. Когда я был в детдоме, он выписывал меня на лето к себе, слал деньги, писал письма. Письма от брата я получал через него. Так мне не давали писем - я не имел права их получать. А у него на конверте: "Председатель кассационной коллегии Верховного Совета". Попробуй какой-нибудь чиновник проверить его письмо. С Логиновым переписывался.

"Пчела": А сейчас общаетесь с кем-нибудь из друзей детства?

- Я остался один, уже никого нет, ни из друзей детства, ни из однополчан. У меня четыре инфаркта и инсульт за кормой. Почему вот я с тобой с трудом говорю? - Воздуха не хватает.


Алексей Бессуднов

Пчела #28-29 (сентябрь-октябрь 2000)


 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"