КЛУБ "ДЕРЗАНИЕ"

Елена Пудовкина


Нина Алексееввна Князева, 80-е годыЕсли вспомнить миф о ключе Иппокрены и приложить его к Петербургу, то окажется, что в 60-е годы крылатый конь ударил копытом в самом центре Невского. Здесь, в Аничковом дворце (Дворце пионеров, ныне - Дворце творчества юных) находился в те годы литературный клуб "Дерзание". (Клуб существует и сейчас. Первый же литературный кружок во Дворце появился в 1937 году. На его открытии присутствовали Корней Чуковский и Николай Тихонов. До войны один из кружков вела Ольга Бергольц, после войны - Глеб Семенов. Так что место это всегда было непростое.)

Что же касается середины шестидесятых, то в это время оттаявшее в хрущевскую "оттепель" общество уже начали прихватывать новые заморозки. Массовых арестов больше не было, но и надежды на быстрое избавление от кошмара минувших десятилетий не оправдались. Начинался застой. Поколение поэтов и писателей, появившихся на свет в предвоенные годы (кто -- в большей, кто - в меньшей степени), успело социализироваться. Имена Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Роберта Рождественского были у всех на слуху. Вечера поэзии собирали гигантские залы и стадионы. За спинами резвящейся московской ватаги уже проступали из забытья имена поэтов начала века: Ахматовой, Цветаевой, Гумилева, Мандельштама, Ходасевича...

В "Дерзание" в это время стекались подростки, родившиеся в первое послевоенное десятилетие и формировавшиеся в начале "заморозков". "Выбрать поэзию - значило обречь себя... на несуществование, потому что я лично сделал этот выбор окончательно уже тогда, когда стихи перестали быть понятны каждой кухарке и опустели стадионы, взрывавшиеся ревом в ответ на любой холуйский намек по поводу того, что нехорошо было Сталину мочить Кирова в коридорчике. Условно говоря, я "семидесятник",- пишет один из воспитанников клуба, петербургский поэт Виктор Кривулин ("Охота на мамонта").

Для приема в клуб не требовалось ни денежных взносов, ни особых родительских заслуг. Дети преуспевающих советских юристов, врачей, ученых соседствовали с детьми питерской бедноты и, насколько я помню, из-за социального неравенства ущербным себя никто не чувствовал.

Попадали в клуб разными путями. Кто-то пришел по совету родителей или учителей. Кого-то привели одноклассники, уже занимавшиеся здесь. Литературная подготовленность новичков тоже колебалась от нуля до вполне приличных знаний: кто-то рос, как трава, кто-то с детства впитывал филологические знания своих родителей. Принимали практически всех, в ком брезжил хоть намек на литературные способности, а их педагоги клуба чувствовали безошибочно.

НАШИ УЧИТЕЛЯ

Живительной атмосферы, царившей в те годы в клубе, не было бы, не будь в нем удивительного педагогического коллектива единомышленников, замечательно дополнявших друг друга, любящих и детей и литературу.

Младшие поэты занимались у Нины Алексеевны Князевой. Она начала работать в клубе в 1959 году, по рекомендации кого-то из членов Союза писателей. До этого -- окончила Воронежский педагогический институт, где сначала поступила на математическое отделение, а потом перешла на отделение русского языка. Училась в аспирантуре и даже успела поработать на целине. В 1954 году выпустила книжку стихотворений для детей и тихо гордилась тем, что в ней не было ни одного стихотворения про Сталина.

Литературу самозабвенно любили все педагоги клуба, но Нина Алексеевна давала еще и то, что не всегда могли дать в семье: уверенность, что тебя любят и понимают. Такая же атмосфера любви была и у нее дома - в коммунальной квартире на улице Константина Заслонова, где "отводили душу" многие кружковцы. Татьяна Царькова, вспоминая о том времени, пишет: "Зима была холодной, и в единственной комнатке всех Князевых (как там находилось место еще и для наших сочинений, фотографий, писем - их Нина Алексеевна хранила всю жизнь - просто не понимаю) плавал пар от дыхания. Никакой чай не согревал. "Татьяна, забирайся под одеяло!" Вот так я и познакомилась с Солженицыным - на кровати Нины Алексеевны, под подоткнутым ее заботливыми руками стареньким одеяльцем". Думаю, что такие же драгоценные крупицы хранят в памяти многие нынешние филологи, поэты, переводчики.

Кружок старших поэтов вела Наталья Иосифовна Грудинина, поэтесса и переводчица поэтов Севера. В моей памяти она - человек ярко одаренный, активный, противоречивый, пытающийся как-то вписаться в окружающую действительность и всегда, очертя голову, бросающийся на помощь всем , у кого с этой самой действительностью возникал конфликт. Меня она тоже выручила в трудной ситуации, оформив на работу своим литературным секретарем и подкидывая для заработка литературные переводы. Несколькими годами раньше ее литсекретарем была оформлена живущая ныне в Израиле поэтесса Елена Игнатова. Из клуба Наталья Иосифовна была вынуждена уйти после участия в процессе Иосифа Бродского, где она выступала общественным защитником.

На свое место Наталья Иосифовна привела Ирину Александровну Малярову - ленинградскую поэтессу, с таким же обостренным чувством справедливости и горячей любовью к литературе.

Кружок под названием "Литература и искусство" вела Любовь Борисовна Береговая. По воспоминаниям Николая Голя, занятия кружка походили на культурный салон: говорили о том о сем, рассказывали байки, обсуждали пришедшие в голову интересные мысли. Иногда кто-нибудь выступал с докладом, например, о картинах природы у Чехова и Левитана. "После занятий мы часто ходили домой к Любови Борисовне. Она давала то, чего нам так не хватало - серьезные разговоры с взрослым человеком о жизни", - добавляет живущая теперь в Швеции Римма Маркова.

Израиль Савельевич Фридлянд вел кружок критиков, а кроме того был одним из организаторов городской олимпиады по литературе для школьников. Занятия этого кружка отличал профессиональный подход к делу. Здесь подростки постигали основы литературоведения, делали обзоры толстых журналов, учились грамотному разбору литературных произведений.

Руководил клубом Алексей Михайлович Адмиральский - сын репрессированных родителей, воспитанник детдома, ставший школьным учителем, автором фантастических рассказов (изданных его учеником в Японии), выпустивший в соавторстве с Сергеем (?) Беловым книгу об издателе Сойкине. Помимо руководства клубом, он вел здесь же кружок прозаиков. Сложившаяся в "Дерзании" атмосфера высокого служения литературе, требовательности к себе, внутренней независимости - в первую очередь была его заслугой. "Адмиральский, конечно, был тираном. По морде у него запросто можно было получить. Но дух свободы в клубе культивировал все-таки он",- говорит Николай Голь.

В воспоминаниях ныне покойного поэта и педагога Марка Мазьи об Адмиральском говорится как о мягком, добром, интеллигентном и демократичном человеке. "Конечно, он порой взрывался, ругал, вроде бы карал, - писал Марк Мазья, - но как-то получалось, что мы сами (разумеется, не все) если не соглашались, то признавали свою провинность и "слушались". Правда, морали, сколько я помню, он нам не читал, полезных советов тоже вроде бы не давал, Скорее он был увлечен нашим общим делом и не меньше нашего переживал все происходившее в клубе и за его стенами. Как-то раз в разгар травли Ильи Эренбурга он мне сказал: "У нас неприятности, но каково Эренбургу - мы-то люди маленькие!" В другой раз при обсуждении гремевшего тогда фильма "Председатель" мы с удивлением услыхали, что этот потрясший всех нас остротой социального звучания, небывалый по откровенности фильм оставил Алексея Михайловича равнодушным. "Но там же все-таки сказана такая правда, там все правда!" - горячо говорили мы. "Мало, - отвечал Алексей Михайлович, - мне нужна лошадиная доля правды". До самозабвения любил Алексей Михайлович литературу... Умел наслаждаться хорошим образом, строчкой, словом... Никогда не скрывал от нас своих симпатий и антипатий, был тверд в убеждениях, но практически всегда оставался корректен и деликатен в любом конфликте, в любой ситуации. Собственно, это же можно сказать о любом взрослом в клубе: каждый из них был ярко индивидуален, но никогда не подавлял нас своим авторитетом, скорее подчеркивал наш".

Умер Алексей Михайлович в 1971 году в возрасте 37 лет после попытки самоубийства. За несколько лет до смерти ему пришлось оставить клуб. "Аннушкой, разлившей масло" невольно стал один из его учеников - Лев Лурье. В конце 60-х Лева, писавший в то время юмористические рассказы и готовившийся к некой исторической миссии, обронил в клубе бумажку с текстом, похожим на листовку (в нем говорилось что-то неодобрительное о режиме Брежнева и, кажется, предлагалось реабилитировать Троцкого). Бумажку подобрала уборщица, показала Адмиральскому. Тот хотел ее разорвать и выбросить, но уборщица проявила бдительность и отнесла свою находку к директрисе Дворца пионеров. "Листовка" попала в органы, и колесо завертелось. Какое-то время гебисты искали Леву по почерку, опрашивали членов клуба (меня, например, вызвали году в 70-71).Держались все стойко. "Наконец нашелся один малодушный, он дал письменные показания, - пишет в своей книге "Двойное дно" петербургский критик Виктор Топоров, - Леву Лурье исключили из университета, потом восстановили (как-никак, и папа, и мама - профессора, причем если папа всего лишь известный историк, то мама полезный в любом быту кардиолог) на вечернее отделение, там полагалось еще и работать, Лева пошел на завод...".

После ухода Адмиральского в клубе внешне ничего не изменилось: также работали кружки старших и младших поэтов, также стекались сюда со всех концов города одаренные дети, но исчез некий стержень, державший это литературное объединение. Мало-помалу былая энергия покинула это место, и от ключа Иппокрены осталась только быстро пересыхающая лужица.

ВСТРЕЧИ И ДИСПУТЫ.

В период расцвета клуба во Дворце каждую неделю проходили литературные субботы, где горячо обсуждались только что вышедшие публикации или животрепещущие общественные проблемы. Каждое такое обсуждение становилась событием не только в нашей жизни, но, пожалуй, и в жизни города. В помещении клуба все желающие участвовать в "субботах" не помещались, в эти дни клубу предоставляли самые большие залы дворца. На меня (14-15летнюю) самое сильное впечатление произвел диспут, посвященный преподаванию литературы в школе, где Василий Бетаки, с горящими глазами и черной развивающейся шевелюрой, махал руками и кричал, что всех школьных учителей литературы надо сжечь! (Я тоже чувствовала, что уроки литературы - дело вредное, но как от них избавиться, не знала). Были диспуты, посвященные "Одному дню Иване Денисовича", "Апельсинам из Марокко" Аксенова, шварцевскому "Дракону".

"Главным клубным действом были литературные субботы. По преданию они восходили к "Литературным субботам" Жуковского. Темы их намечались заранее. В типографии печатались книжки-календари. Они расходились по Дворцу, рассылались по школам... Темы "суббот" были самые разные: встречи с писателями, обсуждение книг, собственных произведений... Самыми интересными из наших "Литературных суббот" были диспуты. Одни готовились заранее, другие больше походили на импровизации. Спорили обо всем, резко, свободно. Собрали учителей и устроили разговор о преподавании литературы в школе. Говорили о культе личности и высоких идеалах, о стихах, о научной фантастике. Споры вели на равных и педагоги, и сами ребята. В диспутах никогда не делалось различий - кто говорит, и авторитет наших учителей строился не на том, что только они знают истину. В этом каждый из нас сомневался, уверенный, что истина принадлежит только ему и никому другому. Вероятно, такая самоуверенность - необходимое свойство молодости, когда только-только начинаешь прозревать себя, ощущать свою особость и, уважая старших, прислушиваешься в то же время больше к себе", - писал Марк Мазья.

Некоторые из "суббот" были заняты литературными спектаклями. Постановки чаще всего строились на стихах кружковцев, хотя бывало и иначе. (Помню, например, вечер памяти поэтов, павших на войне). Николай Голь запомнил спектакли "Мы", "Яблоневый сад", подготавливая которые кружковцы дневали и ночевали в клубе.

Руководители кружков поэзии часто приглашали выступить у нас своих знакомых взрослых поэтов. В гостях у "Дерзания" бывали: Александр Городницкий, Евгений Клячкин, Майя Борисова, Татьяна Галушко, Леонид Агеев, Александр Кушнер, Виктор Соснора, Глеб Горбовский. "Причем характерно, что мы не очень-то ощущали их "маститость", и разговор о стихах обычно шел на равных, и мы, юные нахалы, позволяли себе пускать критические стрелы в адрес наших старших коллег. Не припомню, чтобы те очень возражали". (Марк Мазья).

Та же атмосфера творческого содружества и свободы сохранялась во всех клубных поездках. В разные годы дворцовцы ездили в Яблоневку, Кузьмолово, Пушкинские Горы, летом путешествовали по средней полосе России. В походах мы знакомились не только (и не столько) с достопримечательностями того или иного места, сколько с носителями той, уходящей культуры, следы которой еще можно было обнаружить в разных затерянных уголках. В Тарусе мы встречались с дочерью Марины Цветаевой Ариадной Эфрон, бывали в доме Константина Паустовского, кто-то из нас беседовал с Надеждой Яковлевной Мандельштам. Вместе с Полиной Беспрозванной мы ходили к Василию Витальевичу Шульгину, который, выйдя из лагеря, поселился вместе с женой во Владимире. Он расспрашивал нас о нашей жизни и очень удивлялся, что его знают и помнят дети из Дворца пионеров. Во время поездки по "Золотому кольцу" мы бывали во многих храмах, на день святого Сергия Радонежского ездили в Загорск - в Троице-Сергиеву лавру. Не помню, обсуждались ли в клубе вопросы, связанные с религией. Пропаганды атеизма не было - это точно. Отношение к вере прививалось уважительно-молчаливое.

ЗДЕСЬ БЫЛИ ЗАДАНЫ ПРАВИЛА ИГРЫ...

Чем был клуб для его обитателей? Ответ на этот вопрос дают сами выходцы из "Дерзания".

"Это было единственное место, где большое количество людей собирались, читали стихи, где было хорошо и взрослым, и детям. Там я переставала чувствовать свою социальную ущербность, становилась, как все ( в отличии от других мест). Клуб поднимал какую-то планку. Среднему школьнику книги, которыми мы обменивались в клубе, были неизвестны. Поэты здесь не обучали учеников "под себя", а старались каждому помочь вырасти самостоятельно. Критерии оценки были связаны не столько с уровнем мастерства, сколько с отношением к делу. Были заданы некие правила игры, которым я и сейчас продолжаю следовать", - Наталья Абельская.

"Клуб был для меня чрезвычайно важен. Пребывание в нем не определило, но направило мои интересы, сказалось на выборе профессии, круга друзей, образа жизни, сформировало круг чтения. В клубе мы имели аудиторию, наши стихи ждали. Перед нами стояли высокие образцы, которые стимулировали рост". - Римма Маркова.

Летний поход, 1966 год"Он пробудил интерес к поэзии. С клубом в мою жизнь вошли новые знакомства и то новое, что принесла "оттепель" - Сергей Стратановский.

"В клубе у меня хотя бы иногда не возникал вопрос: "А что я тут собственно делаю?". Сюда ходили люди, писавшие замечательные стихи. Когда я их слушала, казалось, что происходит что-то имеющее смысл. Элементы советской эстетики там тоже присутствовали, но в максимально смягченном варианте. Ценно также, что и те, кто выходил за рамки просвещенного советского либерализма, не отторгались остальными. В клубе ценили талант, стремились к интеллектуальной честности и, все ж таки, относились к литературе, как к служению. Там была нормальная творческая атмосфера, а это помогает жить, когда такой атмосферы нет", - Елена Дунаевская.

"Первые уроки снобизма и первые уколы авторского самолюбия требовали хлестких манифестов, жара литературных битв. Встретить не-гения среди шестнадцатилетних подопечных Дворца пионеров практически не представлялось возможным. Подражая футуристам, мы манифестировали собственную гениальность. Мог ли кто-нибудь из нас в 1960 г. предполагать, какая сила предвидения заключена в эпатажном, как всем казалось, зачине программного документа молодого литературного поколения: "Мы - кочегары нового искусства. Мы - дворники старого."... "Кочегарские" и "дворницкие" стихи, аккуратно переписанные от руки, прикнопливались... на красиво задрапированную чертежную доску в помещении Литературного клуба, их читали случайно забредавшие туда подростки, наполняясь уверенностью, что и они могут творить не хуже. И не только стихи или манифесты. Мы вместе сочиняли оперы на "горячие" сюжеты, предлагаемые самой жизнью. Грустная история летчика Пауэрса, например, была положена на музыку с использованием тем "Пиковой дамы"... - Виктор Кривулин ("Охота на мамонта").

"Для меня клуб был местом встречи. В условиях идеологической несвободы здесь приоткрывался занавес над истинным положением вещей в литературе, жизни, политике. Нас учили отличать подлинное от неподлинного. Идеологией, воспитанием специально никто не занимался, воспитание привносилось вместе с образованием, само собой. После тоталитарных школ, а часто - и семей, сюда влекло неудержимо. Здесь никого не травили, хотя и посмеивались"- Варвара Князева.

"В те годы я не придавала клубу особого значения, а потом оказалось, что главные жизненные события так или иначе связаны с ним",- Полина Беспрозванная.

"После скучноватых для меня одноклассников и коллег-шахматистов - я попал к "своим". К пожизненно своим, как выяснилось впоследствии. В тот вечер я познакомился с демонически красивым и невероятно обаятельным Николаем Беляком... и пожалуй, еще более отвратительным в общении, чем я сам, Евгением Вензелем - и мы трое стали неразлучны",- Виктор Топоров "Двойное дно".

"Литературный клуб не был завязан на литературе, сюда ходили разные люди, не только пишущие, а всякие, кто принимал здешнюю иерархию ценностей. В "Дерзании" всегда находилось, с кем выпить бутылку водки. Здесь был искусственно созданный микроклимат. Вокруг - глухо, а тут отсутствие всякого официоза. Мы дышали чистым воздухом, а снаружи шла другая жизнь, в которой невозможно было существовать по клубным законам. Мы росли, как прирученные звери, которые гибнут, когда их выпускают в лес", - Николай Голь.

"Клуб во Дворце был уникален своей атмосферой, отношениями между его членами - взрослыми и подростками, той ролью, которую играла в нашей жизни литература - всем своим творческим началом, немыслимым без ощущения свободы. Именно поэтому, я думаю, и в сегодняшней литературной жизни нашего города бывшие члены "Дерзания" занимают далеко не последнее место... Незаметно и очень быстро я становился другим - будто прозревал чего-то и в жизни, и в стихе. Думаю, нечто подобное происходило и с другими "юными поэтами". Запомнилось сказанное Ниной Алексеевной чуть ли ни в первые дни наших встреч: "Если ты пишешь стихи, то судить их должно только по самому большому счету, как произведение литературы. Ты - поэт. А поэты не бывают мальчиками и девочками, они - Поэты", - Марк Мазья.

ИЗ ОДНОГО ГНЕЗДА.

Перечислить всех, кто посещал в те годы клуб, конечно, невозможно.

Сергей Стратановский, Виктор Кривулин, Елена Игнатова, Елена Шварц, Татьяна Калинина, Татьяна Котович, Татьяна Курочкина, Геннадий Григорьев, Петр Чейгин, Людмила Зубова, Татьяна Царькова, Виктор Топоров, Михаил Гурвич (Яснов), Евгений Пазухин, Николай Беляк, Евгений Вензель, Николай Голь, Елена Мамаева, Алла Киселева, Елена Мейлих, Александр Боровский, Наталья Абельская...

Многие бывшие члены клуба обрели известность в литературном мире, другие остаются в тени, но каждый из них так или иначе влияет на облик сегодняшнего Петербурга.


Пчела #26-27 (май-август 2000)



 



Перейти на главную История создания журнала Адресная книга взаимопомощи Об интересных местах Об интересных людях Времена Многонациональный Петербург Клубы и музыка Прямая речь Экология Исторический материализм Метафизика Политика Правые Левые Благотворительность и третий сектор Местное самоуправление Маргиналии Дети и молодежь Наркозависимые Бывшие заключенные Глухие Слепые Люди в кризисной ситуации Душевнобольные Алкоголики Инвалиды-опорники

© 1996-2013 Pchela

Письмо в "Пчелу"